# Лабиринт3

Эдуард Долгунов

Лабиринт3


— Доктор!


— испуганно спросила девушка, — а он жить будет?


— Кто?


— растеряно спросила врач.


— Он!


— и показала пальцем в сторону мужа.


— Будет, будет, — рассмеялся фельдшер, — и ОН жить будет, и муж будет!

Одевайтесь. Пациента доставили в больницу.


— Бригада №15, — откровенно смеющийся голос в динамике, — на выезд.


— Хорошая шутка, — криво улыбнулась доктор, прочитав бумагу, — хватит с меня.

Так, на что я, в действительности, сейчас еду?


— Это не шутка, — хохотнула диспетчер, — ей Богу, опять инородное тело на члене.


— Я только что приехала с такого вызова, — молодой специалист покраснела, — больше не хочу!


— С «боевым крещением», коллега, привыкайте, — проходившая мимо пожилая врач, похлопала её по плечу, — город у нас большой, свадеб много, а придурков еще больше, так что, как говориться: — езжайте на «хрен»!

Опытные врачи «Скорой помощи» большие шутники, но сентиментальностью не «страдали». Второй пациент, так-же, был доставлен в больницу. Уже светало.


— 15 бригада, на выезд!


— Вы издеваетесь?


— истерически завизжала девушка, прочитав бумагу и бросила её на стол, — я ни на какие члены больше не поеду!


— Все, доктор, все!


— диспетчер испуганно забрала лист, — я пошутила, прошу прощения, — и подала другой, — у вас вызов: «Гипертонический криз».

Говорят, что молодой специалист не долго продержалась на «Скорой помощи». Здесь работают более «закаленные кадры», не сентиментальные, но с чувством юмора, а она нашла другое, более спокойное, место. Был у нас один врач, работавший ранее где-то в Сибири гинекологом. После развода, он женился на женщине из Кишинева и переехал жить к ней. Устроиться, по такой престижной профессии в столице он не смог и пошёл работать на «Скорую». Честно говоря, он любил выпить, и на работе, зачастую, был «подшофе». Как-то раз, он был на вызове в предместье Кишинева. Причина вызова: «Кровянистые выделения у 36-ти летней женщины после четвёртых родов». Наш, не очень трезвый доктор, вспомнив свою прежнюю специализацию, решил осмотреть пациентку гинекологически. Трудно сказать, какую цель он преследовал, но под влиянием паров алкоголя доктор несколько увлекся и тут, внезапно, во время процедуры у женщины произошёл рефлекторный мышечный спазм влагалища, так называемый- «Вагинизм». Кисть «горе-гинеколога», оказалась зажата сократившимися мышцами и вытащить ее не представлялось возможным.


— Звони в «центральную», — прошипел он испуганному фельдшеру, — пусть присылают ещё одну бригаду.

Быстро! Водитель «Скорой помощи», нелюдимый и малоразговорчивый мужчина преклонного возраста, дремал в кабине. Поговаривали, что много лет тому назад, он отсидел 10 лет в сталинских лагерях по статье «враг народа». Фельдшер в двух словах рассказал ему о случившемся и включил переговорное устройство.


— Але, «Тополь»(условный позывной центра), Але!


— надрывался он, но рация только шипела и «центральная», по какой-то причине, не отвечала.


— Михалыч!


— торопливо сказал он водителю, — ты звони и вызывай другую бригаду, а мне некогда, я к доктору.

И убежал. Наконец, рация заработала.


— Але, «Тополь», — пробурчал водитель, — говорит бригада №12.

Доктор просит прислать на помощь другую бригаду.


— Бригада 12!


— голос диспетчера, — это «Тополь», что случилось, кто говорит?

Где доктор?


— Это я, водитель, — Михалыч откашлялся, — а доктор говорить не может, у него рука застряла.

Присылайте на помощь другую бригаду.


— Ничего не понимаю, — нервно сказала диспетчер, — какая рука?

Где застряла?


— Где, где, — напрягся Михалыч, пытаясь подобрать слова, потом в отчаянии махнул рукой, — где… да в п….. де! (Приношу «пардон» читателю, но из песни слов не выкинешь). Помощь приехала быстро, сняли мышечный спазм и освободили руку гинеколога из «плена». Пациентку забрали в больницу и все закончилось благополучно, но… Не знаю почему, но радиосвязь нашей «Скорой помощи», была на одной волне со «Скорой помощью» города Николаева и, иногда, мы слышали друг друга. Как назло, так случилось и на этот раз, и николаевцы услышали переговоры Михалыча с диспетчером. Наверное, ещё год они издевались над нами и с хохотом интересовались:


— Эй, молдаване! Вы вытащили руку гинеколога из п…. ы? Помощь не нужна? А то мы поможем, у нас есть хорошие специалисты…. и т. д., т. д. Доктор, не выдержав насмешек, уволился и его дальнейшая судьба не известна. А сон был классный. Одни рабочие костюмы, у сегоднешных сотрудников «Скорой помощи», чего стоят! Бледно-синие, с множеством карманов. Здорово! А куртки с капюшонами, а фонендоскопы на шее? Красота, да и только! А я вспомнил своё пальто, которое подложил под роженицу, когда в феврале закрывал рукой её промежность. Мне его перешили из папиного, которое он носил ещё перед войной. Хороший был материал, драп. Жалко, что после того случая, пальто было испорчено и его пришлось выбросить. Хотя вру, не очень-то и жалко, главное, малыш родился здоровым. А мне через год другое пошили. Ну, вот, свершилось! Отгремели госэкзамены, позади учеба в институте, студент стал врачом и стремительно вступил во взрослую жизнь. Все по взрослому. Закончив субординатуру, потом интернатуру по специализации «хирургия», я попал на работу в совершенно новую, только построенную, больницу на 850 коек. Коллектив хирургов был примерно одного возраста. С некоторыми я был знаком ранее, с другими быстро подружился. Мне очень помог опыт работы на « Скорой помощи» и множество дежурств за время интернатуры, так что в работу я вписался довольно быстро. В других отделениях больницы работали несколько моих однокурсников, мы постоянно общались, так что, было весело и на работу я ходил с удовольствием. Работа хирурга, дело нелегкое. Бесконечные дежурства, ежедневные операции, иногда по несколько в день. Но, я хочу рассказать о другом. Это было счастливое время, наше время, время нашей молодости. Все было понятно, привычно и откровенно. Мы были уверенны в сегодняшнем дне и не боялись за завтрашний. Много работали, но успевали и отдыхать, зачастую, за неимением свободного времени, прямо на работе. Мы любили, хохмили, много смеялись и, чего греха таить, выпивали на дежурствах. Двери в реанимационное отделение открывались кодовым замком. Набирая шифр, мы заранее знали кто дежурит: 362 - одна бригада, 412- другая (3.62 руб. стоимость бутылки «Водка»


— в народе «коленвал», 4.12 руб.


— «Столичная»). Но в этом была некая ущербность врачей-реаниматологов- пить водку. Работа крайне тяжелая, ответственная и в то-же время, очень неблагодарная. Чаще всего, в реанимации лежали пациенты в бессознательном или спутанном сознании, а при улучшении состояния, их переводили на долечивание в профильные отделения. Зачастую, эти больные даже не знали своих спасителей в лицо и все благодарности, при выписке, доставались лечащему врачу. Так, что реаниматологи употребляли водку, ну, и конечно, спирт. Спирт, у врачей, всегда пользовался особым уважением. Конечно, хирурги были в более привилегированном положении и у нас всегда были и коньяки, и шампанское, не говоря о винах, но спирт, все равно, заслуженно, был почитаем и у нас. Спирт в чистом виде, мы, как правило, не употребляли, а делали «коктейль» с добавлением аскорбиновой кислоты и глюкозы. Причём, кто-то любил 40% глюкозу, другие 20%, так же и объём аскорбинки был по вкусу потребителя. У каждого был свой любимый рецепт. Ой, как вкусно было! Устал, надо отдохнуть и опять пройтись по лабиринтам моей памяти. Как мы жили? Хорошо… хотя… Вот сейчас, с высоты уже престарелого возраста, мне трудно представить себе те темпы и нагрузки на нас в том, молодом возрасте. По грубым подсчетам, работа занимала, примерно, 70% нашего времени. В то время, ходила такая байка про медиков: «На ставку - врачу не на что жить, а на полторы-нет когда жить». При мизерных зарплатах в 110 рублей в месяц, старались иметь 1.5 ставки, а это значит рабочий день с 8°°до 18°°. Плюс минимум 2 ночных дежурства в неделю + 1-2 воскресных (суточных) в месяц! Отсюда вопрос- жить когда? А мы жили! И здорово жили, правда, в основном, на работе. Я, вкратце, расскажу о работе хирургов. Больница была многопрофильная, в ней было 4 хирургических отделения и мы через день обслуживали город по срочной хирургии. В эти дни, дежурит бригада из 4 хирургов, в остальные, так называемые, плановые дежурства - 2. В приемном отделении ежедневно дежурил терапевт, ещё двое по больнице. Ну, и 2 врача в реанимации. В течение дня, хирурги обслуживали приемное отделение по системе - кто свободен? А ночью, бригада распределяла между собой время по 2 часа. Но, это в том случае, если нет срочных операций, но случалось это крайне редко. Как правило, операции были всегда и тогда двое оперировали, а остальные трудились в приемном отделении. Вот так мы работали, но даже при таком ритме успевали выпивать. Молодость! Ближе к 23°° общий ужин в ординаторской. С вечера все скидывались по рублю и посылали гонца в магазин. За ужином «пропускали» по первой. Знает ли современная молодежь, что такое закусить первую рюмашку «килькой» в томатном соусе? М…М.. М… Берёшь вилкой рыбку, вымачиваешь хлебушек в соусе и…. Вкуснотища!! Ну, а дальше, как пойдёт, в зависимости от нагрузки и состава бригады. Но, хочу отметить, что свою работу мы выполняли честно и все больные обслуживались вовремя и качественно.

Хотя… бывали случаи… Одно время, в приемном отделении нашей больницы, был стоматологический кабинет для оказания ургентный помощи населению в вечернее и ночное время. Трудился там один молодой врач, фанатично влюблённый в творчество Высоцкого. Он настолько хорошо знал все его стихи, что вы могли назвать любое слово и он молниеносно воспроизводил строчку из песен Владимир Семёновича, где оно присутствовало. Мы, неоднократно, убеждались в этом. Он настолько вжился в образ своего кумира, что, вероятно перенял у него и любовь к алкоголю. На дежурствах, он закрывался у себя в кабинете и под песни Высоцкого, напивался до «потери сознания». Однажды ночью, в приемный покой, привезли больного. У водителя «Скорой помощи» сильно болел зуб и пока врач оформлял пациента, он обратился к дежурному стоматологу. Наш доктор был уже «подшофе» и после осмотра пациента, принял решение удалить больной зуб, что, ничтоже сумняшеся, и сделал. Закончив работу, он вручил пациенту удаленный зуб и заперся у себя в кабинете. Приехав на подстанцию, водитель попросил своего доктора посмотреть, почему до сих пор кровоточит десна. Осмотрев ротовую полость, врач, с удивлением, обнаружил, что больной зуб на месте, а удалён соседний, здоровый. Водитель, плюнув «кровавой слюной» на своё дежурство, немедленно вернулся в приемное отделение, но попасть в стоматологический кабинет не смог, так как дверь было заперта. Он потребовал вызвать руководство больницы и по приезду заместителя главного врача по лечебной части (по прозвищу «НИКА», которую все боялись как «огня»), продемонстрировал ей удаленный зуб. После долгих уговоров, врач открыл дверь, но разговаривать с ним не имело смысла, так как он ничего не понимал. Водитель потребовал составить протокол. «Ника» вызвала дежурного врача и приказала оценить состояние доктора, безмятежно спящего в стоматологическом кресле. Несчастный «эксперт», осмотрев невменяемого коллегу, с учетом «корпоративной этики», уклончиво сказал:


— Я думаю, что это «Состояние похмельного синдрома, после алкогольного опьянения накануне».


— Накануне?


— возмутился водитель, демонстрируя «вещественное доказательство», — вчера напился, а сегодня выдрал мне здоровый зуб?


— Зуб?


— пробормотал, вдруг, спящий стоматолог, — пожалуйста: Плевать- партнёр по покеру дал дуба.

Плевать, что снится ночью домовой. Плевать- соседи выбили два зуба. Скажи ещё спасибо, что живой. И добавил: Высоцкий- «Скажи ещё спасибо, что живой»!


— Спасибо, что живой?


— посинел от злости пострадавший, — он что, издевается?

Какой Высоцкий, у них здесь что, шайка?


— Он не издевается, — пояснил неграмотному водителю «эксперт», — это из песни.


— Так он ещё и поёт?


— разбушевался шофёр, — я сейчас сам убью этого певца!

Мы не знаем, как удалось замять эту историю, но ходили слухи, что врача перевели куда-то на периферию и его дальнейшая судьба не известна. А стоматологический кабинет в приемном отделении закрыли. При чем здесь кабинет? Так, что, всякое бывало! Что-то меня сморило. Надо отдохнуть и… Это мне уже снится… Ой, что это? Желтая машина, с надписью «Скорая медицинская помощь», на бешеной скорости подъезжает к больнице, из неё вытаскивают каталку с окровавленным человеком и завозят в приемное отделение. Короткий диалог молодого, небритого, лысого врача, в синем отглаженном костюме и без шапочки на голове, с таким же молодым и тоже небритым, но в зелёном отглаженном операционном костюме, поверх которого наброшен белый халат и в игривой, разноцветной шапочке на голове. Кто же это такие? А…, ну как же, как же, узнаю- лысый это Гоша Куценко, а в шапочке- Максим Аверин, то бишь, доктор Брагин из института «Склифосовский».


— Падение с 8-го этажа, — лысый отдаёт бумаги врачу в шапочке, — предположительный диагноз: «Разрыв печени, селезенки, левой почки, внутрибрюшное кровотечение с потерей 3 литров крови, закрытая черепно-мозговая травма, открытый перелом костей правой голени, шоковое состояние».

Необходима госпитализация.


— Я понял, — деловито качнул головой доктор Брагин, — и…мы уже видим его за операционным столом. Пи…пи.. пи.., слаженно работают мониторы, пиииии…………..


— Пульса нет, — тревожный голос анестезиолога, — мы его потеряли.

Время смерти…


— Разряд!


— доктор с потным, но умным лицом, хватает электроды и бросается на грудь пациента, — все от стола!

Разряд! Ещё разряд! Пациента подкидывает на столе.


— Врешь!


— Брагин яростно борется за жизнь больного, — я не дам тебе умереть!

Пи-пи-пи, — запищал монитор, — пи-пи-пи.


— Есть пульс, — не удивившись, сказал анестезиолог, — можно продолжать операцию.


— Приступаем к пересадке печени, — деловито сказал хирург, — пульс, давление?

Через 5 часов доктор снимает с рук синие, со следами крови, красивые перчатки, бросает их в тазик и со словами: — «Зашивайте», — выходит из операционной и сразу начинает остроумно шутить с медсёстрами. Потом смотрит в окно и видит, как во дворе больницы стоит желтая машина с надписью «Скорая помощь», возле которой стоит Гоша Куценко, вопросительно-тревожно смотрящий на его окно. Макс поднимает большой палец вверх и улыбается. Врач снизу удовлетворенно машет рукой, садится в машину и уезжает спасать другие жизни. А в это время доктор Быков ( Иван Охлобыстин), «разносит» бестолковых интернов и, в наказание, оставляет их на внеочередное ночное дежурство, а сам уходит в кабинет к венерологу Купитману, пить коньяк за здоровье пациента доктора Брагина! Уфф… я проснулся в холодном поту. Что это было? Опять фантастика, или фильм ужасов? Да, нет же нет! Это я сериалы «Склифосовский» и «Интерны» насмотрелся. Приснится же такое! А в наше время… Помните старинный анекдот из цикла «Черный юмор»: У мужика родился сын. Счастливый отец пришёл в роддом забирать жену с ребёнком. Ждет в холле. К нему подходит врач и спрашивает: — Вы Иванов? Вы ждёте жену с новорождённым?


— Да, да, — возбужденно отвечает папаша, — Иванов я, Иванов!

Когда я могу увидеть сына?


— Понимаете, мой друг, — мягко говорит врач, — есть небольшая проблема.

Дело в том, что ваш сын родился без ног.


— Ай, Ай, — грустно покачал головой мужик, — что поделаешь, пусть без ног, но я очень хочу его поскорее увидеть.


— Он и без рук, — добавил врач.


— Ну и пусть, — волнуется папаша, — главное, что он родился!

Выносите ребёнка.


— И без туловища, — не успокаивается доктор.


— А голова хоть есть?


— раздражается мужик.


— Ну, не совсем голова, — уточняет акушер, — а только ухо.

Выносить?


— Да, да!


— махнул рукой отец, — что есть, то есть, но я хочу поскорее его увидеть.

Выносят свёрток и дают мужику в руки. Тот откидывает край одеяла и видит одно ухо.


— Здравствуй, сынок, — тихо говорит он.


— Говорите громче, — подсказывает врач, — он очень плохо слышит.

Я объясню, почему я вспомнил этот анекдот. В то время, медицина, как в материальном, так и в плане технического обеспечения, была в нищенском, я бы даже сказал, убогом состоянии. Не было медикаментов, шприцов, игл, хирургических перчаток и т. д и т. д.


— Ничего, — говорило нам руководство, — работайте.


— Так ведь нет скальпелей, зажимов, шовного материала, — говорили мы.


— Ничего, — отвечало руководство, — оперируйте.


— Так ведь нет…


— Не нойте, — раздражалось начальство, — нет и не будет!

Идите…работайте… Но только попробуйте ошибиться! И мы шли. Шли работать, оперировать и выкручиваться, кто как может. Не зря есть поговорка: « Голь на выдумки горазда»! Стеклянные шприцы, иглы и хирургические инструменты кипятились в стерилизаторах сотни раз, от чего приходили в негодность. Шприцы лопались в руках, нанося порезы на наши пальцы, а, многократно используемые иглы тупились и не хотели вкалываться в ягодицы несчастных граждан. Ночью, дежурные медсестры заостряли иглы наждачной бумагой и прочищали их проходимость проволочными «мандренами». Утром, в целях профилактики гепатита, старшая медсестра отделения делала «бензидиновую пробу» на остаточную кровь и ваткой проверяла качество «обточки» иглы (если кончик цеплял ватку, игла «обточена» плохо). А вата? А марля? Да, да, дорогой читатель, вата! Казалось бы, что с ватой не то? Знаете ли вы, что такое искусственные вата и марля? Они очень похожи на натуральные, за одним исключением - отсуствие гигроскопичности. То есть, такая вата, как и марля, размазывает, а не впитывает, поэтому использовать их по назначению, во время операции, не представлялось возможным. Для повышения гигроскопичности, их предварительно нужно было замочить, потом высушить и простерилизовать. И опять этим занимались несчастные медсестры. И, все равно, не промокали! А хирургические перчатки!! Поэма! Если мы возьмём, для примера, градацию по размерам от 1 до 5, то после многократной стерилизации методом кипячения, перчатки становились гигантского, примерно, 25 размера. Когда перед операцией мы их одевали, то они натягивались до локтей, где операционные сёстры фиксировали их полосками бинта, а каждый палец, у основания, перевязывали нитками. Представьте себе чувствительность в таких перчатках?! Кстати, у нас был период, когда, даже, таких перчаток не было и мы использовали какой-то гель, выделенный руководством из «стратегических запасов». После соответствующей обработкии рук перед операцией, мы засовывали кисти в тазик с этим гелем и кожа покрывалась пленкой. После операции, её нужно было смыть специальным раствором, но раствора было мало и это удавалось сделать лишь частично. Потом ещё долго приходилось отдирать «ошмётки» пленки с кожи. Зато, хирургические инструменты у нас были “Made in USA”! Да, да, представьте себе, самые, что ни на есть, американские! Остались, родимые, ещё со времён ВОВ, когда в 1942 году СССР получил помощь по Ленд-лизу от американцев и до сих пор эти инструменты активно использовали. За десятилетия стерилизации кипячением, паром и другими способами, любая, даже самая закаленная сталь становилась хрупкой и, зачастую, инструменты, просто, ломались во время операции, что доставляло хирургам «массу удовольствия»! А скальпеля? Они не резали, а пилили! За время службы этих незаменимых в хирургии инструментов, их сотни раз точили, они все больше истончались и, со временем, лезвия становились тонкими до неприличия. Выбрасывали их только тогда, когда они спиливались до основания. Кстати, на скальпелях, я чуть не «сделал карьеру». Один больной, в знак благодарности, подарил мне электрическую точильную машинку. То ли я кому-то похвастался приобретением, то ли поточил кому-то что-то, но об этом узнала старшая медсестра операционного блока и, с обворожительной улыбкой, вручила мне с десяток скальпелей, с просьбой поточить. Несколько раз, по простоте душевной, я выполнял её просьбы, потом смекнул и стал «шантажировать» перчатками. Представьте себе, все оперируют в «обмотках», а я в перчатках по размеру! Ну, кроме меня, ещё наш профессор. А? Вообще-то, в молодые годы, я отличался коммуникабельностью и способностью заводить знакомства, чем иногда пользовался (разумеется, для пользы дела). В те годы, для капельного внутривенного введения растворов, были системы, состоявшие из резиновых трубок (в последующем пластиковых) и стеклянной капельницы. Если с трубками, за счёт их долговечности, ещё как-то выкручивались, то с капельницами, в виду хрупкости стекла, была беда. Они бились и были в жутком дефиците! А у меня были связи в лаборатории «Академии наук» МССР. За твёрдую «валюту», в виде литровой бутылки медицинского спирта, ребята в своей лаборатории «выдували» для меня эти стеклянные «канюли». Старшие медсестры отделений меня обожали (или делали вид). Операционная! Сколько приятных, моему сердцу, воспоминаний. Ну-ка, ну-ка… А не разыграть ли нам картинку, как там было, в прошлой жизни? Действующие лица:


— Оперирующий хирург - ОХ.


— Ассистирующий хирург- АХ.


— Анестезиолог-А.


— Операционная медсестра-ОМС (к примеру, Валя). А: — Больной «отключён», можно начинать. ОХ: — Валя, твою мать!


— раздраженно бросая скальпель, — он не режет.

Ты можешь дать нормальный скальпель? ОМС: — Прошу скальпелями не бросаться, их и так мало. Где я возьму нормальный? У меня другого нет. ОХ: — @@@(ненормативная лексика), — чтоб их (ненормативная лексика), — раздвигай края раны, — нервно обращается к АХ, — суши, кровью заливает, не вижу ни хрена! АХ: — Да, сушу я, сушу, — (ненормативная лексика), — марля, зараза, не промокает, только размазывает. Валя, дай другой тупфер (инструмент с тампоном). ОМС: — Вся марля такая, — спокойно говорит Валя, — работайте чем есть. ОХ: — Ты посмотри как кровит. Прошиваем сосуд, — и протягивает руку к ОМС, — шить! Ну, что ты даёшь?


— взрывается ОХ, — мне тонкая нитка нужна, единичка, а ты пятый номер суешь.

На хрена мне такая веревка? У меня сосуд тоньше твоего шёлка.


— Другого нет, — привычно отвечает Валя, — шейте пятеркой.

ОХ, раздраженно, обращается к анестезиологу:


— Не вижу ни черта, кишки в рану лезут, дай релаксацию («углубление» наркоза, с целью снижения тонуса мускулатуры). А: — Где я возьму тебе релаксанты (препараты, снижающие тонус мускулатуры)?


— парирует анестезиолог, — у меня ещё две полостные операции сегодня (на брюшной полости).

Не ной, заканчивай как есть. Операция закончена. ОХ и АХ выходят из операционной, с омерзением бросая в тазик гигантские резиновые перчатки и окровавленные халаты.


— Валька!


— ругается ОХ, — налей, хотя бы, «коктейль»!

Сил моих больше нет! Занавес. Аплодисменты! Немного утрировано, но только в том, что врачи, конечно, не употребляли ненормативную лексику и всегда выражались литературно, а в остальном, по существу, правда. Что-то я «разыгрался» в своих воспоминаниях, прямо хочется изобразить ещё одну сценку. Уж если я затронул «театрально-операционную» тему, то не могу не вспомнить проктолога из нашей больницы, по фамилии Хрусталов. Врач он был никудышный, но актёр гениальный. Сейчас расскажу. Наш операционный блок был большой и очень длинный. С одной стороны, из него был выход в галерею, ведущую к проктологическому отделению, с другой, в хирургию. Очередность операций определялась по сложности, поэтому больные с «малой проктологией», к чему относилась «геморроидэктомия»(иссечение геморроидальных узлов), шли в последнюю очередь. Накануне операции, наш проктолог, обязательно, встречался с близкими пациента и очень красочно расписывал им «тяжесть» предстоящей операции, мол, случай нетипичный, есть подозрение на «внутренний геморрой», поэтому возможно кровотечение и потребуется переливание крови и т. д. Запугав до смерти родных, в конце разговора он просил их ничего не говорить «тяжелому» больному, чтобы не волновать его перед предстоящим испытанием. Несчастные родственники с надеждой смотрели на доктора и умоляли приложить все усилия, чтобы спасти их родного.


— Будет не легко, — загадочно говорил Хрусталов, — но я сделаю все от меня зависящее.

В день операции, он приглашал родственников прийти пораньше и ожидать в галерее хирургического отделения. Зайдя в оперблок со стороны проктологии, Хрусталов выходил к ним с другой стороны, говорил, что больного берут на операцию, хмурил брови и со словами: — Пора, я готов к любым неожиданностям, — заходил обратно в оперблок, по коридору возвращался обратно в своё отделение, где продолжал спокойно работать. По окончании крупных операций, его вызывали в операционную, он опять заходил со своей стороны и через полчаса закончив геморроидэктомию, выходил к родственникам, измученных многочасовым тревожным ожиданием. Перед выходом из оперблок, он брызгал себе на лицо воду из-под крана и одевал испачканные каплями крови маску и шапочку, которые всегда носил в кармане халата.


— Только не волнуйтесь, — устало говорил он испуганным родственникам, — главное, что он жив.

Такой случай бывает один на тысячу, — снимая окровавленную маску и вытирая «пот», продолжал он, — а то и реже. Было тяжело, даже для меня, а ведь я прошёл в Москве специальный курс. Что поделаешь, аномальное расположение узлов, — объяснял он, ничего не понимающим родственникам, — пришлось даже реаниматолога вызывать. Видите, сколько времени заняла операция? Ну, ничего, — махнул он рукой, — я с коллегой сам потом рассчитаюсь. Главное, мы справились и пациент жив. Но навещать его сегодня нельзя, — снимая окровавленную шапочку и печально посмотрев на отчаявшихся родственников, продолжал он, — покой! Ему после такой сложнейшей операции нужен покой. А завтра посмотрим. Всего вам доброго, а мне нужно работать, — и устало возвращался в оперблок. Счастливые родственники обнимались и благодарили Бога за то, что их близкий попал в «золотые» руки такого специалиста и их благодарность Хрусталёву (как материальная, так и гастрономическая) и,(через него!) мифическому реаниматологу, была безмерной. Больной, как правило, выживал и все были счастливы. Занавес. Аплодисменты. Примечание: как истинный сын молдавского народа, Хрусталов всегда выбирал для подобных «операций» соплеменников, как правило сельских жителей. Народ малограмотный, вопросов лишних не задавали, сочувствующих родственников много, поэтому с ними было проще работать, да и чувство благодарности у них было «побогаче», чем у городских. Врачом наш Хрусталов был очень посредственным, а вот «артистом», воистину «народным». Кстати, будучи недавно в Кишиневе, я его встретил. Помните, как в «Золотом телёнке», Паниковский рассказывал Шуре про городового из Киева по фамилии Небаба, который после революции стал музыкальным критиком? Очень похожая история и с нашим доктором, который, как только Молдова обрела независимость от «братской семьи советских народов», защитил диссертацию в дружественной Румынии. (Кстати, очень удобно и практично. Вы, как гражданин Молдовы, приезжаете в Румынию, подписываетесь под документом: «Без права работы на территории Румынии», платите денежки в долларовом эквиваленте, после чего гарантированно защищаете любую диссертацию и возвращаетесь на Родину с ученой степенью. Все довольны!). Так что, сегодня, наш «учёный геморроидолог», специалист по «атипичному геморрою», преподаёт студентам мединститута курс «проктологии». Я думаю, что он работает не по специальности и лучше бы обучал молодежь «актерскому мастерству». Карты. Я не помню, откуда в нашей больнице появились карты и кто первый предложил сесть за «карточный стол». «Покерная лихорадка» началась, примерно, в 1978 году и, носила, сначала, совершенно, безобидный характер. На дежурствах, если ночью выпадало свободное время, мы перекидывались в картишки. «Покер»


— игра «на интерес», поэтому вместо «фишек», мы использовали спички. Постепенно характер игры усложнялся, у игроков появился опыт, у каждого свой стиль, и как-то, «само собой», спички стали заменяться копейками. Играли по мелочи, ради удовольствия и не заметили, когда ставки начали увеличиваться. Чтобы не греметь мелочью, мы стали играть на запись, но, когда ты не видишь на столе «живых» денег, чувство опасности притупляется и игра начала принимать агрессивный характер. Незаметно, состав дежурных бригад мы стали формировать с учетом принадлежности дежурантов к «покерному клубу», а продолжительность игры, как и ставки, стали увеличиваться. К нам стали присоединятся другие любители покера, правда, только наши знакомые - доцент Политехнического института, завуч школы, главный инженер завода и, не работавшее в нашей больнице, два врача- окулист и хирург. Постепенно, сформировался настоящий «Покерный клуб», правда, мы редко играли с приходящими игроками. Они были старше нас, с другими финансовыми возможностями, да и по времени мы не совпадали. Нас устраивали ночные игры, но, была «проблема»


— все-таки пациенты отвлекали. И мы нашли «Соломоново» решение. В нашем хирургическом коллективе работали четыре женщины, с которыми нам удалось заключить «джентльменское» соглашение. Мы начали формировать дежурные бригады так, чтобы в состав входили три играющих мужика и одна дама, которая, по нашему «негласному договору», брала на себя работу в приемном отделении до 24°°, зато ночью отдыхала. Вот такой обоюдовыгодный «симбиоз». «Покерная лихорадка» набирала обороты. Времени на игру стало не хватать, да и больные «отвлекали», поэтому мы стали оставаться после работы. Остро стал вопрос помещения для наших «баталий» и, в конце концов, мы нашли небольшую комнату, располагавшуюся за спортивным залом, где хранился спортивный инвентарь. Страсти накалялись, ставки росли. Мне пригодились уроки игры, которые я получил на первом курсе института в квартире у дяди Санду. Но, как часто бывает в карточных играх на деньги, наступил момент «большой игры», я попал на «хорошую карту» и проиграл огромную сумму, исчислявшуюся размером моей полугодовой зарплаты. Это была «точка моего отрезвления» и рассчитавшись с долгом, с 1980 года в покер больше не играл. В назидание потомкам, хочу привести ещё один пример. Один, хорошо нам знакомый, научный сотрудник кафедры, проходивший докторантуру в Москве, приехал домой в отпуск и зайдя к нам «на огонёк», сел за покерный стол. Он оказался настолько азартным игроком, что однажды, когда «пошла большая карта», проиграл нашему хирургу «астрономическую» сумму денег. И даже, когда партнёр по игре списал ему проигрыш 1:10, сумма для него была «неподъемная». Он вынужден был взять «Академический отпуск» по болезни (оформить ему «болезнь», для нас проблемы не было) и, отрабатывая долг, почти год, как таксист, возил оппонента на своей машине на работу и куда тому было нужно. Такие вот, долги чести. Странная штука - память! Как она фильтрует воспоминания, как избирательно отвергает негатив и чтобы не волновать «хозяина», из его прошлой жизни, услужливо выпячивает и подчеркивает, в основном, позитивные события. Конечно, как все молодые люди, мы были беспечны, влюбчивы, радовались жизни, совершенно не задумываясь о старости и искренне не понимали, почему старики не могут, например, бежать через 2-3 ступеньки вверх по лестнице, или, после дежурства, собраться у друзей, выпивать и танцевать до ночи. Это же так просто, а они, наверное, просто ленятся. Но, в нашей жизни были не только приятные события, были и непростые, сложные периоды. У хирургов, вообще, жизнь не самая легкая. Многочасовые операции, тяжёлые больные, кровь, гной, стоны и страдания пациентов. А смерть больного? К сожалению, любой хирург, довольно часто, сталкивается с этим. Я вспоминаю, как работая на «Скорой», приехал на вызов в студенческое общежитие и увидел, лежащего на кровати, парня. У него был «Заглоточный абсцесс» (нагноение лимфатических узлов и клетчатки заглоточного пространства), который перекрыл гортань и он задыхался. Чтобы он мог хоть как-то дышать, я всунул ему в глотку трубку от от моей шариковой ручки и, молясь всем Богам, привёз его в больницу, где ЛОР врач, прямо в приемном отделении, вскрыл ему абсцесс. Знали бы вы, какое счастье я испытал, когда парень вдохнул воздух и открыл глаза. Экстаз! А когда, прямо в больничном лифте, мне пришлось вскрывать грудную клетку умирающему от кровопотери пациенту с ножевыми ранениями и пальцами закрывать сквозные раны сердца! К сожалению, больного спасти не удалось, но я сделал все что смог. Потом пришлось объяснятся со следственными органами, что стоило мне много нервов и времени. А обугленный труп молодого мужчины, отдыхавшего на озере, недалеко от нашей больницы, с друзьями в воскресный день и который, пьяным, залез на высоковольтную вышку? Друзья принесли его в приемное отделения прямо в одеяле и были настолько пьяны, что долго не могли понять, что от их друга остались только угли! Я всю жизнь не могу забыть этот запах обгоревшего тела. Кошмар! Все, все! Не будем о грустном. Память, моя память! Прошу тебя, вспоминай только хорошее. Надо отдохнуть, закрыть глаза и вздремнуть немного. Как там у Шафутинского: — Пусть тебе приснится Пальма-де -Майорка, В Каннах или в Ницце, ласковый прибой. Ну, не знаю, не знаю. Нигде из перечисленных мест я не был, так что, они мне приснится не могут. Да, не очень то и нужно. Мне гораздо приятнее пройтись по лабиринтам моей памяти и увидеть своих, к сожалению, уже ушедших родных, близких, друзей. Вспомнить годы молодые, бесшабашные и бездумно прекрасные. Как тут не вспомнить умницу Губермана: Как молод я был! Как летал я во сне! В года эти нету возврата. Какие способности спали во мне! Проснулись и смылись куда-то. Я описал годы своего детства, юности, ранней молодости. Уже давно нет моих дорогих родителей, моих друзей детства, многих друзей по институту. Эти сны не обо мне, а о том времени, о людях, окружавших меня. Я смотрю на выцветшие фотографии в альбоме, где улыбаются дорогие, очень дорогие мне люди и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю!! Давно уже нет фотоальбомов, им на смену пришли компьютерные. Я не утверждаю, что это плохо, но, лично у меня, потерялись «тактильные ощущения», когда берёшь карточку и, как будто, прикасаешься к изображённым на ней людям. А у вас такого не бывает? Непростые были времена, и, в тоже время, прекрасные. Наша молодость! Я не знаю, приснятся ли мне времена зрелости, стремительно перешедшие в, так называемый, старший, а по-простому, пожилой возраст. Посмотрим, время покажет. В конце повествования хочется похулиганить, и опять, словами моего любимого Губермана: Ошибки юности легко сходили с рук. Ах, молодость, — волшебный звук свирели. Мы часто под собой пилили сук. Теперь и мы не те, и суки постарели. Спокойной ночи и приятных сновидений! дальше