Лабиринт

Лабиринт. Сразу хочу объяснить, почему я выбрал такое название -Лабиринт! Вообще-то, полное название должно звучать так: Лабиринт моей памяти! Интересная штука-память. Вот лежишь ты и что-то вспоминаешь. Сначала, вроде, все идет нормально, одно следует за другим, а потом, вдруг, замечаешь, что у тебя в мозгах начинают вылезать и наслаиваться друг на друга события, о которых не собирался вспоминать, но они, почему-то выскочили в твоем сознании и уводят в сторону от основной мысли. Ты пытаешься вспомнить, о чем ты хотел вспомнить (пардон за коламбур), хочешь вернутся к нужной теме, но не можешь вспомнить к какой, продолжаешь вспоминать нечто другое, не имеющего отношения к ней и опять тупик. Вот, это и есть - "Лабиринт Памяти", по которому я начинаю свое путешествие. Ложусь поудобнее, прикрываю глаза... и.. поехали.... Помнишь ли ты, потенциальный мой читатель, попечителя учебного округа, монархиста Федор Никитича Хворобьева, героя знаменитой книги Ильфа и Петрова "Золотой теленок"? Он очень не любил советскую власть и очень надеялся уйти от действительности в своих снах. Я к советской власти претензий не имею, тем более что её, к счастью, уже нет, но сегодняшнее время меня тоже не очень радует. По телевидению идут осточертевшие Ток-Шоу, где озверевшие телеведущие и одни и те же, так называемые, эксперты, с пеной у рта доказывают нам, что в мире все сволочи и идиоты, и западные враги хотят уничтожить великую "белую и пушистую" Россию, а народ извести под корень. Ну, сколько можно это слышать, господа? Надоело!!! Поэтому, мне, как Хворобьеву, хочется чего-то умиротворительного, успокаивающего. Но, я не хочу, как мечтал Попечитель учебного округа, увидеть во сне крайне правого депутата Государственной Думы господина Пуришкевича (мне хватает видеть наяву нашего современника, "монархиста", господина Жириновского и еже с ним), или выход царя из Успенского Собора (которого коммунисты "ничтоже сумняшеся" расстреляли). Однако, сны, как фильмы в компьютере, я заказать не могу, поэтому остается только предаваться воспоминаниями о прожитом, поковыряться в закоулках моей "старческой" памяти, что я и делаю перед тем, как отдать себя во власть Морфея. Ах, как поэтично, не правда ли? Ну, начнем, однако! Честно говоря, я сам не знаю зачем начал писать и, самое главное, понятия не имею, что хочу вспомнить и о чем рассказать. Сначала, я задумал поведать "о себе любимом", а потом понял, что кроме меня самого, это никому не интересно. Я не ученый с мировым именем, не гениальный математик, даже не артист и история моей жизни, по большому счету, никого не заинтересует. Поэтому, я решил, что нужно описать исторический период в котором я проживал (и проживаю!), и который, так или иначе, связан с моей, ничем не примечательной, жизнью. Итак, начнем ковыряться в закоулках моей памяти. Пожалуй, я начну с внутриутробного периода моего существования. Это случилось в самом начале 1953 года когда я, будучи эмбрионом, безмятежно развивался в утробе моей мамы, поэтому в "своих воспоминаниях" за этот период, я буду ориентироватся, исключительно, на рассказах моего отца, Леона Эзровича Лебельзона, работавшего хирургом в больнице села Згурица Молдавской ССР, где проживало мое семейство. В тот "светлый" период, в СССР бушевал "справедливый гнев советского народа против сионистских врачей-отравителей", а мой папа и по национальности, и по профессии, как раз попадал под этот "гнев". Ну, так бывает. И надо-же такому случиться, что у жены военкома района заболел живот и она, естественно, обращается за медицинской помощью в местную больницу. Дело было вечером и осмотрев пациентку, мой отец сообщает мужу, что у его жены аппендицит и необходимо оперировать. Разгневанный военком хирургу не поверил, обрушив весь свой "справедливый гнев" на голову моего папы, обвинил его в сионизме и желании нанести вред жене ответственного партийного и военного деятеля района и потребовал вызвать хирурга из ближайшего города Сороки, расположенного в 30 км от нашего села. Отец не сопротивлялся, позвонил в городскую больницу и вызвал консультанта. Через несколько часов хирург приехал. Им оказался его старинный друг, по фамилии Ротшульд, с которым они вместе учились в медицинском университете румынского города Яссы. Осмотрев пациентку, он недоуменно спросил:

— Леон, какого черта? Зачем ты вызвал меня ночью на банальный аппендицит? Получив разъяснения, он покачал головой.

— Нет, Лончу! Учитывая мое, как и твое, "пролетарское" происхождение оперировать жену военкома я тоже не буду. Надо вызывать хирурга из столицы. Сообщив мужу о принятом решении, они позвонили в Кишинев и вызвали специалиста. Была зима, снежные заносы, бездорожье, да и расстояние приличное, так что столичный консультант прибыл только утром. По воле судьбы, им оказался их общий друг по фамилии Якобсон, с которым они заканчивали вышеупомянутый университет. Военком ополоумел. Мало того, что врачи по национальности евреи, фамилии которых он даже повторить-то не может и с которыми борется вся страна, так еще учились за границей! И они должны оперировать его жену? Да никогда! Но, консультантов больше вызывать было было неоткуда. Друзья держали военный совет.

— Ребята!

— сказал Ротшульд, — у пациентки уже признаки перитонита и времени у нас нет.

Кто будет оперировать?

— У меня двое детей, — решительно заявил Якобсон, — я рисковать не намерен.

И тут мой папа принимает "Соломоново" решение.

— Господа, — шепотом сказал он, — в соседней Дрокии (поселок в 10км) есть один молодой доктор, молдаванин.

Пусть он и оперирует жену военкома. Опыта мало, зато соплеменник. Так и решили.

— Да вы что?

— голос приехавшего из района молодого хирурга дрожал, — я всего месяц как работаю и никогда сам не оперировал.

Я не смогу, — жалобно посмотрев на старших товарищей, произнес он.

— Ладно, — подвел черту папа, — сделаем так...

— Товарищ военком!

— твердо сказал Якобсон, — консилиум врачей решил, что у вашей супруги аппендицит.

Её необходимо оперировать и для этой цели нами был вызван проведет данную операцию. Вы согласны?

— Разрешаю, пусть делает, — важно произнес военком, хотя не понял в какой именно области этот хирург специалист, но фамилия его успокоила и облегченно вздохнув, добавил, — наш человек!

Пациентку оперировал мой отец, ассистировал Якобсон. "Специалист аппендэктомиолог" стоял рядом и с интересом смотрел на ход операции. В протоколе он был записан как оперирующий хирург, о чем и сообщил ожидавшему мужу. каких специалистов растим! Орлы! А то расплодились тут, отравители разные, "специалисты иностранные", фамилии не выговоришь, и все хотят извести нас, советских партийных руководителей и членов их семей. Знаем мы их "операции"! Ничего, разберемся потом. Выведем "вредителей" на чистую воду! Пациентку отправили в палату, "как надо" оформили протокол операции.

— Да ладно, — Ротшульд поднял рюмку с коньяком, — зато увиделись.

Когда бы мы еще собрались вместе? Друзья чокнулись, выпили за встречу, потом за родных, да мало ли за что могут выпить старые "друзья-отравители"? Пили даже за меня, еще не родившегося. А родился я, как сказано в одноименном кинофильме, "холодным летом 1953 года". Но родители следили за моим здоровьем, поэтому тепло одевали и от холода, как помню, я не страдал. Вообще 1953 год был очень знаменательным. За три месяца до моего рождения умер Сталин, а через двадцать дней после появления на свет, арестовали и потом расстреляли Берию. Так что, я родился между этими "веселыми" судьбоносными событиями. Но это меня мало волновало. Главное, со смертью Сталина, были прекращены гонения на "врагов в белых халатах", этих "сионистов отравителей", так что врачи еврейской национальности могли нормально жить и работать. Интересно, что по этому поводу думал наш бравый военком? Кстати, знаешь ли ты, читатель, что самое трудное в написании художественного произведения? Как "профессиональный писатель", почти "классик", могу сказать - вспоминай, да успевай записывать. А пишу я лежа, перед сном. Кстати, очень удобно. Да, я не Бальзак и когда пишу, не засовываю ноги в тазик с холодной водой с напяленной на голову меховой шапкой и не сплю сидя, как Гоголь, и я не "птичий избранник" как Куинджи, который, для вдохновения, сидя на крыше своего дома "разговаривал с пернатыми". Я просто лежу себе с "IPad" и нажимаю кнопочки. Никаких тебе черновиков, все по-белому. Класс! Хотя, с другой стороны, черновики - это полет мыслей автора, показывает, о чем и как он думал до исправления текста, какие слова подбирал изначально и что, потом, сам же менял. Черновики могут рассказать много интересного об авторе. И тому масса примеров. Все мы прекрасно знаем, сколько стоят и как ценятся черновики знаменитых писателей, композиторов и других гениев, живших много веков назад и как важны для потомков следы, оставленные ими на пергаменте, а, в последующем, на бумаге. Как исскуствоведы исследуют каждое написанное слово, или закрашенный художником мазок на картине. И как расстроился бы китайский изобретатель Цай Лунь, создавший в 105 году н. э. бумагу, если бы узнал, что вместо его гениального творения, сегодня все больше используют компьютер. А что останется после нас? Чьи черновики, через столетия, будут цениться на "вес золота"? Кто сегодня пишет от руки? Единицы! Последний, насколько я знаю, был великий Михаил Жванецкий со своими бумагами и знаменитым портфелем. А, в основном, безликие компьютерные буквы. А жаль! И так, я родился! Все как у всех. Пеленки, распашонки, ну, и т. д. Мои родители: папа - врач хирург, мама - операционная медсестра, работали вместе и работали много. Нянек не было, мама отважно кормила сына грудью, поэтому меня всегда брали с собой на работу, чтобы между операциями дать мне вожделенную сиську. Можно сказать, что с молоком матери я впитал в себя дух операционной, так как постоянно жил в больнице. В один из таких дней, когда мне был, примерно, месяц от роду, покормив перед очередной операцией, мама положила любимого отпрыска в предоперационной комнате на стол у открытого окна, где я с удовольствием спал под благодатным летним солнышком.. Больница была одноэтажной, под окнами цвели липы и другая живность. Ну, картина маслом, почему-бы не поспать сытому ребенку? Возле нашего села, каждый год, летом, проходили ярмарки, куда съезжались со своим товаром люди из соседних областей. И на это время, всегда, останавливались со своим табором цыгане, которые активно учавствовали в работе ярмарки. Так вот, одна из цыганок, проходя мимо больницы, увидела чудесного черноволосого смуглого ребенка (это я про себя), безмятежно спящего у открытого окна. Возможно, увидев в очаровательном (без ложной скромности!) младенце будущего цыганского Барона, она, ничтоже сумняшеся, схватила меня и побежала в сторону своего табора ( наверное, у них была низкая рождаемость). Моя тетя, любимая тетя Дуся, жившая в соседнем доме, работавшая медсестрой в больнице, шла на работу и увидев момент похищения своего племянника, подняла страшный крик и бросилась вдогонку цыганки. Похитительницу задержали и несмотря на клятвенные заверения, что это её ребенок (мол, посмотрите как на меня похож, такой-же смуглый, курчавый и т. д.), меня отобрали и вернули счастливым родителям. Папе с трудом удалось спасти её от справедливого "суда Линча", который хотели провести неравнодушные сельчане. Эх, может быть я, действительно, со временем стал бы цыганским Бароном, ходил бы с золотыми "фиксами", был бы уважаемым у Ромал человеком? Как знать, как знать? Короче, меня не спросили и я остался в семье. Потом, моя семья - родители и мы с моей старшой сестрой Нелей, переехали в Дрокию, поселок городского типа. Я, как и все советские дети пошел в садик. Сохранились несколько фотоснимков этого периода. Ох уж, эти фотографии 50-х годов прошлого столетия! Ни одного снимка с улыбающимися детьми, я уж не говорю о взрослых. К фотографированию, в те годы, относились очень серьезно, потому что фотоаппараты были большой редкостью и советские граждане воспринимали данное действо с большой осторожностью, с каким-то недоверием и страхом. Бытовые фотосессии были большой редкостью и, как правило, на них приглашались "профессиональные" фотографы, а, в основном, снимки делались или при оформлении уголовного дела в милиции, или в фотоателье на официальный документ, типа паспорта или пропуска на предприятия, поэтому улыбаться во время подобных съемок было нельзя и все смотрели на фотографирующего очень серьезно. Наверное, не зря фотоаппараты того времени, были названы "ФЭД", в честь нашего главного прославленного чекиста Ф. Э. Дзержинского (уж он-то знал, для чего нужны снимки "врагов народа"). Все напряженно ждали, когда вылетит обещанная фотографом птичка, причем, это касалось не только детей, но и взрослых. Но я выделялся из этого правила своей самобытностью, потому что у родителей был фотоаппарат и съемки для меня были привычным действом и я точно знал, что это обман и птички не будет, или потому, что мама, зачастую, вплетала мне в кудри бантик и я становился похожим на девочку, что меня оскорбляло. Зачем она это делала я не знаю, но на совместной фотографии с моими испуганными "сопливыми собратьями" по садику в окружении хмурых нянечек, я гордо смотрел в небо, где наблюдал за птичками в свободном полете. Кстати, будучи студентом, я зарабатывал неплохие деньги, предлагая своим однокурсникам отыскать меня на фото. При цене вопроса в 1 рубль, я щедро давал моим оппонентам 10 попыток и никогда не проигрывал, т. к. бантик на моей курчавой голове всех сбивал с толку. Потом я пошел в школу, но особых воспоминаний, за тот период, у меня нет. Приезд моего деда. Отец моего папы иммигрировал из Румынии и жил у нас. Я об этом написал в своем рассказе "История одной эмиграции", поэтому сейчас останавливаться на этом не буду. Потом наш переезд в Тирасполь, где первый год мы жили в на съемной квартире. У нас была одна, правда, большая комната, где стояла наша привезенная с собой мебель и спали мы впятером. В соседней комнате жила хозяйка ( не помню её имени) с "огненно рыжим" сыном Костей. Он был старше меня на пару лет и все, что я помню, так это его неизменная фраза, которую он произносил возвращаясь из школы:

— Мама, пожарь мне жаренную картошку! Каждый день одно и тоже, причем, я не мог понять, как можно жарить уже пожаренную картошку? Но, он говорил именно так и я не знаю кушал ли этот "гастрономический гурман" еще что нибудь, кроме этого блюда. Поэтому у нас в комнате постоянно пахло жаренной картошкой с луком. Через год мои родители построили кооператив. Это была стандартная двухкомнатная "хрущевка" 28 кв. м на 3-м этаже в типовом 5- ти этажном доме. Зато, у нас была, так называемая, "санитарная комната" — с туалетом, титаном на дровах и ванной, что особенно поражало моих друзей, которые о такой роскоши даже не мечтали. По их мнению, мы жили как "буржуи", потому что мыться дома было не по "пролетарски". Немного о моих новых школьных друзьях. Школа, где мне довелось учиться с 6-го по 10-й класс была старая и относительно небольшая. В основном, там учились дети армейских сверхсрочников, сержантов и старшин, служивших на военном аэродроме, а матери трудились на консервном заводе им. Ткаченко. Все семьи жили в ужасающих квартирных условиях, с удобствами во дворе в виде каменной постройки на 2 "очка". Типичная "квартира" состояла: из прихожей-кухни на 2 кв. м, коридорчика на 2-3 кв. метра и одной комнаты на 7-8 кв. м, где спали обитатели этих "хором", причем, вне зависимости от количества проживающих. И конечно, раз в 1-2 недели поход всей семьей в городскую баню. Поэтому, наша двухкомнатная отдельная квартира с туалетом и ванной, выглядела как непозволительная роскошь и единственным оправданием для меня было то, что мой отец был известным в городе врачом. Но, в этих дворах жить было весело. Служба на военном аэродроме была непростой, но имела свои преимущества- наличие спирта в неограниченных количествах, используемого ( по предписанию) как средство от обледенения самолетов в полете и протирания приборов, и шоколад в плитках без упаковки (как калорийное питание для пилотов). Шоколад отцы честно приносили домой для своих жен и детей, а спирт употребляли сами, справедливо считая, что не такие уж в Молдавии морозы, чтобы тратить столь драгоценную жидкость на обработку корпусов истребителей. По вечерам мужики садились во дворе играть в домино, яростно били "костями" по столу, периодически "принимая на грудь" средство от обледенения и набрав, вместо самолетов, "высоту", сержанты и старшины начинали "разбор полетов" со своими женами, что, нередко, заставляло последних "катапультироваться" из "семейного ангара" к более трезвым соседям. Так, по соседски, женщины и ночевали друг у друга. Впрочем, поутру все привычно мирились, а вечером все повторялось снова и так по кругу. Но, не думайте, что женщины были так уж беззащитны и безропотны. Не забывайте, что у них тоже была "пролетарская косточка" и работа на консервном заводе среди грузчиков и зав. складами, закалила их не хуже стали корпусов истребителей. Поэтому, периодически, они также принимали на свою женскую грудь "антиобледенительную жидкость" и объединившись в группы, гоняли своих мужей, заставляя теперь их искать укрытия у соседей. Но, это было реже. Теперь о моем доме. Как я уже говорил, мы жили на 3-м этаже 5-ти этажного типового дома, так называемой "хрущевки". Наш район представлял собой комплекс таких же однотипных домов, построенных по неправильному кругу с огромным двором посередине, где присуствовали несколько поломанных скамеек, с выцарапанными на уцелевших деревяшках при помощи гвоздей "нехорошими словами"( типа: "Олег- сетки ( вместо неё, при игре, поперечно ставилась доска), один баскетбольный щит с покосившемся кольцом, разумеется, также без сетки и остатки волейбольной площадки ( два столба, на которую должна была крепится "легендарная" сетка). Короче, сетки -это миф! В центре "игровой площадки" с песком стоял стандартный каменный домик с покореженными железными дверями и классическим рисунком на них-череп с перекрещенными костями и такой же классической надписью: Не входить, убьет! Высокое напряжение! Двор обрамлялся кустами и травой с пролысинами, на которой постоянно отдыхали и размножались дворовые кошки. По периметру, возле домов, были проложены тротуары покрытые разбитым асфальтом, вдоль которых росли деревья. Двор был местом общения многочисленных соседей и всегда был полон детей, мамаш с колясками, а по выходным дням мужиками, азартно играющих в домино и карты ( разумеется, не совсем трезвых). В торце одного из домов, прямо рядом с нашим, была мужская парикмахерская, где мы все стриглись у двух парикмахеров под одну прическу "Полубокс", а рядом швейная и сапожная мастерские. В теплое время года, сапожники в кожанных фартухах, источая волнующий "коктейль" из запаха кожи, сапожного крема, табачного дыма и винных паров, работали на улице и вставив в железные "костыли" ремонтируемую обувь, яростно подбивали оторванные подошвы, (успевая между 3-4 ударами молотком принять стаканчик молдавского вина), набивали металические "набойки", при помощи шила и дратвы зашивали разорваные башмаки. Как мне это нравилось и смотря на них, я мечтал стать настоящим сапожником. Обувь, как и одежда, в те годы, были жутким дефицитом, поэтому услуги сапожников и портных были очень востребованны, хорошо оплачивались и устроиться на эту "престижную" работу было очень непросто. Дело в том, что основные заказы выполнялись неофициально, на дому у мастера, поэтому обучение профессии проходило в семье и передавалось по наследству, а официальная работа было только прикрытием. А, так как издревле повелось, что профессия сапожника и портного была исключительно прерогативой лиц еврейской национальности, сотрудники наших мастерских не были исключением. Единственным работником нашей швейной мастерской, не относившийся к иудеям, был болгарин, с забавной фамилией: Дели- Иванов. Причем, его имени никто не знал, а звали просто: Дели-Иванов. Как он затесался в сплоченый еврейский коллектив, было загадкой. Это был интересный человек. Несмотря на болгарское происхождение, большего "еврея" чем Дели-Иванов было трудно встретить. Огромный нос с горбинкой, масляные черные глаза, характерные залысины, не русский акцент и, наконец, прекрасный идиш, делали его своим в однородном иудейском коллективе. Но, у него была одна проблема - радикулит! Он все время страдал от болей и постоянно его лечил, причем, необычным методом - пчелами. Это надо было видеть! Прямо перед нашим домом была клумба с цветами, над которыми постоянно роились пчелы. Дели-Иванов осторожно брал пчелу полуприкрытой кистью и помещал её в пустой коробок от спичек. Что интересно, пчелы его не трогали, а других ( и меня в том числе), пытавшихся повторить это действо, жалили безжалостно. Как у него это получалось? Потом, когда собиралось 5-6 особей, он прикладывал раскрытый коробок к пояснице и осторожно стучал по нему пальцем. Рассерженные пчелы кусали своего мучителя, он кряхтел и чуть прикрыв свои масляные болгаро-еврейские глаза, мужественно терпел.

— Апитерапия!

— говорил он зрителям таинственное слово и подняв палец вверх, разъяснял, — лечение пчелами.

Очень помогает. Мудреное слово никто не понимал, но его искренне жалели и давали разные советы. Правда, мало кто верил в успешность его метода, предпочитая старое надежное средство - пояс из собачьей шерсти. Особенно "умные" советы давала мадам Зельцер. О ней подробнее. Еще одним героем, вернее героиней, того времени, во всяком случае для меня, была мадам Зельцер. Это была настоящая "старуха Шапокляк". Я уверен, что мой тезка Успенский, как раз в те годы создавший своё бессмертное произведение "Крокодил Гена и его друзья", имел ввиду именно её. И хотя автор утверждал, что писал этот образ со своей жены, я уверен, что он покривил душой и прототипом была моя соседка мадам Зельцер. Почему прозвали "мадам", никто не знал, но так её звали все, правда за глаза. Более вредной старухи не было в природе. По крайне мере, я так думал. Жила она, вместе с собачкой, в маленькой однокомнатной квартире в нашем подъезде на первом этаже. Поэтому всё, что происходило на скамеечке при входе в дом, было под её бдительным оком и заканчивались обязательными скандалами, мол, это мешает ей и собачке спокойно жить. Ругаться с ней было бесполезно и любой конфликт заканчивался стаканом воды, вылитым ею на головы оппонентов через окно. Единственный, кто бросил ей негласный вызов был я. Мне пришла в голову блестящая мысль (я так думал!). Цветы! Да, да, я изведу её цветами! И мне это, отчасти, удалось. Каждый день, проходя мимо её двери, я вставлял в прорезь дверного замка тонкий стебелек с цветком, сорванном на нашей клумбе. И все! Это доводило её до истерики.

— Меня хотят извести цветами, — жаловалась она всем соседям, — кругом одни враги!

Кто-то подбирает ключи к моему замку при помощи цветов! Но, ей никто не верил, так как не понимали, как можно извести человека цветами и её не жалели. Не скажу, что это исправило её склочный характер, но нервов я ей попортил предостаточно, чем заслуженно гордился. Так никто и не узнал, кто мужественно боролся с "мадам". Настоящие герои остаются безвестными! Теперь, немного о портных. В те времена, это была очень "дефицитная" и невероятно прибыльная профессия, а хорошие специалисты были настоящими "звездами". В городе средней величины, их можно было пересчитать на пальцах одной руки. Учителя, "разнокалиберные" научные сотрудники, или, не дай Бог, какие-то инженеры, в "пирамиде профессиональной престижности" и привязанной к ней "пищевой цепочке"( в смысле, кушать-то хочется), стояли на самой нижней ступени, в то время как хорошие портные устойчиво сидели в креслах на верхних, уступая лишь товароведам и завскладами. Чуть пониже пристроились маникюристки, дамские парикмахеры, продавцы парфюмерных отделов, ну и, конечно, мясники. По прошествии 51 года, я помню фамилию портного, шившего мне пиджак на школьный выпускной вечер -Цацкин! А через несколько лет, мне, студенту мединститута в стольном городе Кишиневе, костюм шил сам Дац! Вернее, не шил, а только снимал мерку и кроил. Шили другие, еще неизвестные подмастерья. Это нужно было видеть. По особой договоренности, через доверенных людей, мы робко зашли в ателье. Нас провели в отдельную комнату, куда не зашел, а "вплыл" импозантный седовласый мужчина. Выслушав нас, он неторопливо снял с меня мерку. Благосклонно приняв конверт, с оговоренной заранее суммой, он величаво кивнул головой и назначил день примерки. О возможном неудовлетворении со стороны заказчика, не могло быть и речи. Костюм от Даца-это "фирма", это гарантия успеха! Одно слово - Небожители!! Вообще, поразительное дело. Социализм, в отличии от капитализма, делал человека свободным. В смысле, свободным от учебы и знаний. При их ужасном капиталистическом строе, если человек хотел добиться материального и социального успеха, должен был долго и скучно учиться, а в нашем прогрессивном социалистическом обществе, все наоборот. Просто, нужно найти хорошее место и успех тебе гарантирован. Работу инженера на 100 рублей в месяц, с его высшим образованием, можно было найти за пару минут, а вот попробуй устроиться приемщиком стеклотары, или заправщиком сифонов (помните такие?), или (о Боже!) продавцом уличного бочкового пива!!! Мечта!!! Нет, ну посудите сами. Сидят эти "полоумные" инженеры и математики разные, со своими интегралами, дифференциалами и протирают штаны в своих КБ. Чем они там занимаются, спрашиваю я вас? А включить мозги и понять, что один кусочек хозяйственного мыла, вырезанного в виде треугольника и вставленного в основание бочкового крана, даёт такую устойчивую пивную пену, что она вообще не опадает и её можно только сдуть. Поэтому, бокал наполняется пивом на 70%, а остальное- пена. А так как бокалов мало, а жаждущих много, времени на размышления у "счастливого" клиента нет. Выпил, отдал бокал и отойди, дай насладиться другому! Так, одна бочка пива за смену дает продавцу те же 100 рублей, что инженер получал за месяц! Какое образование? Какая высшая математика с непонятными интегралами? Тьфу, мешает только! Да, сколько было прекрасных профессий, сколько возможностей! А официанты в ресторанах, а парикмахеры, перечислять замучаешься и вообще, вся "сфера обслуживания"? Элита!! Эх, эх! Где это все сейчас, я вас спрашиваю? Где бочки с пивом, портные? Где остро дефицитная "сфера обслуживания"? Грустно и скучно, девушки! Ну, вот, опять уснул и снова, в обнимку с Морфеем, понесло меня по запутанному лабиринту моей памяти. Немного "доморощенной философии". Извечный вопрос- что такое счастье? У каждого человека свое понимание, однако, лично я не знаю, как ответить на этот довольно банальный вопрос. Думаю, что ОЩУЩЕНИЕ счастья у современной молодежи, отличается от нашего своей долгосрочностью. Сейчас поясню свою мысль. Буквально несколько дней назад, мой сын купил новый телевизор. Это чудо современной технологии, мало того, что по размерам, почти "кинотеатр", так и его возможности, практически, неограничены. Радость, от приобретенной покупки, у сына, длилась пару дней, после чего это "чудо" он перестал замечать и относился к нему совершенно спокойно, как к данности. То есть, ощущение, даже не счастья, а радости, длилось не более двух дней! А теперь возьмем пример его отца, то есть, меня. На 16-ти летие, родители сделали мне, не побоюсь сказать, "царский " подарок- портативный магнитофон "Весна-2". Как и где им удалось его "достать", я не знаю до сих пор (очень жаль, что уже и не спросишь). В те годы, купить такое "чудо" в магазине было невозможно, можно было только "достать". Про магнитофоны мы только слышали, но никто их в "живую" не видел, а тут еще и портативный!!! Опишу это "чудо техники". Металлическая коробка на ремне, весом 5.5 кг, две "бабины" со 100 метровой магнитной лентой, что давало около 18 минут непрерывной записи и, в комплекте, наружный пластмассовый микрофон. Питание осуществлялось 10-ю большими цилиндрическими батареями, что давало, приблизительно, 5 часов работы. Когда я показал друзьям свою "Весну", они отказывались верить, что "ЭТО" будет воспроизводить звуки. Пришлось демонстрировать. Я поднес микрофон ко рту моего друга, включил клавишу "Запись" и попросил его сказать что-нибудь.

— А почему я?

— испуганно спросил Сашка, — пускай Пыхан (прозвище) скажет.

— Тебе сказали, ты и говори, — возразил Пыхан и отодвинулся.

Я снисходительно улыбнулся и включил клавишу "Воспроизведение". Когда магнитофон повторил их разговор, наступила тишина.

— Ну, как?

— я торжествовал, — хороша машина?

— Она что, — вышел из шока Стопик (прозвище друга), — может все записывать, или только разговор?

Музыку, наверное, не может, — уверенно добавил он, — точно не может! Пришлось доказывать. В описываемое время, у нас в Тирасполе, должен был состояться концерт польского певца Ежи Поломского. Выступление должно было проходить в нашем городском театре. По моей убедительной просьбе, мой папа, с трудом, достал два билета. Один, разумеется, мне, а другой мы разыграли между пятью моими друзьями. И вот, мы сидим в зале. Я держу на коленях драгоценный магнитофон и когда артист начал петь, включил "Запись" и поднял руку с микрофоном.

— Пацаны, а чего это вы делаете?

— мужик, сидевший сзади нас просунул между нами голову, — что это за хренотень?

— Магнитофон, — солидно ответил Стопик, — мы этого Ежи, для друзей записываем.

Билетов для всех не было, так они нас на улице дожидаются. Потом, мы включим запись и они послушают, как будто на концерте были.

— Ааа, — промямлил мужик, хотя было ясно, что он ничего не понял.

Очень скоро пленка закончилась и я вынужден был выключить аппарат.

— Давай послушаем, — зашептал мне в ухо Стопик, — а, вдруг, он не записал?

Проверить надо. Я включил "Воспроизведение". Голос певца из магнитофона смешался с живым Поломским.

— Счас как дам по башке твоей машинкой, — прошипел "любознательный" сосед сзади, — обосрешся!

Музыку нормально послушать не дают, паразиты. Мы притихли и еле дождавшись окончания концерта, вышли на улицу, где нас ждали не попавшие на концерт друзья. Домой мы шли пешком. Я гордо держал на плече магнитофон, из которого доносилось шипящее пение Поломского, на которое наслаивались всевозможные звуки, издаваемые зрителями в виде покашливания, сморкания, перешептывания, ну и, конечно, наши диалоги с любознательным соседом. Но нас это нисколько не смущало. Главное, что мы "вынесли" концерт поляка на улицу и вместе с друзьями, снова, могли насладиться творчеством певца. Прошло уже 52 года, а ощущение бесконечного счастья и восторга меня до сих пор не покидает. Чувствуете разницу! Если уж я вспомнил тот период, расскажу о моем вступлении в... Совершеннолетие! Хорошо, что магнитофон родители подарили мне накануне дня моего рождения. Если бы, чуть позже... не видать мне было подарка! К празднованию своего 16-ти летия, я начал готовиться, примерно, за полгода. Отказывал себе во всем, включая школьные завтраки и к юбилею, мне удалось собрать "астрономическую" сумму- 3 рубля и 75 копеек. День моего рождения мы встречали втроем- я, Стопик и Пыхан. Заранее приобрели бутылку самой дешевой водки и зашли в малюсенькое "кафе" на берегу Днестра. На оставшиеся деньги купили, одну на всех, порцию "Мититеи" с горошком и бутылку "Лимонада". Пыхан разлил под столом всю водку в три стакана и, как самый опытный "алконавт", произнес "замечательный" тост:

— Нечего размазывать! Настоящие мужики пьют сразу и все! Мы, с пониманием, согласились. Все! Больше я ничего не помню! Меня разбудили друзья. Было уже темно и я понятия не имел, где мы находимся. Я лежал на земле под каким-то кустом и ребята, безуспешно, пытались меня поднять. В глазах все кружилось, меня бесконечно рвало. Мне хотелось умереть. Более опытные и крепкие друзья, взяв именинника под руки, с большим трудом дотащили меня до дома и положив у дверей нашей квартиры, удрали, предварительно позвонив в звонок. Я не буду описывать мою встречу с родителями, так как для этого потребуется отдельная глава. Но, как меня не пытали, друзей я не выдал и с честью принял весь удар на себя. Откровенно говоря, до этого "сабантуя", водку я даже не пробовал, так, что, можно сказать, я прошел "боевое крещение". Это было началом пути, и... Закончились школьные годы чудесные, плавно перешедшие в.... Студенчество. 1970 год, пора взрослеть. Как отпрыску из семьи медиков, у меня не было вариантов будущего- конечно, медицина! Ближайший мединститут находился в Кишиневе, куда мы с мамой и направились. Сняли квартиру и я приступил к сдаче вступительных экзаменов. Пару слов о себе, любимом. Если кто помнит, в те годы были модны две вещи- длинные волосы и брюки "Клёш". Я твердо придерживался моде и считал себя "продвинутым пацаном", поэтому мой "прикид" выглядел так - волосы до плеч, бело- розовые брюки от Цацкина с невероятным клешем и фирменная, шаркающая походка "А ля Битлы"( почему то, опытные тираспольские "битломаны" были уверены, что "Битлы" ходят именно так). К этому добавлялась желтого цвета майка, с врезкой на груди в виде морской тельняшки и медальон на железной цепочке, с изображением "Мадонны с младенцем", работы, то ли Леонардо Да Винчи, то ли Рафаэля. Но, для меня, это было не существенно. Мой "прикид" завершали пошитые, одним папиным пациентом, кожанные туфли бардового цвета, с высокими "ковбойскими" каблуками. Себе я очень нравился, маме нет. Как только она не уговаривала меня постричься и сменить наряд, мол, "в таком виде на экзамены идти нельзя и меня точно "завалят" — я её не слышал. Я целовал медальон (это был мой амулет) и был непреклонен, как партизан-коммунист перед расстрелом. "Мадонна" судорожно прижимала "младенца" к груди, грустно улыбалась и "обещала помочь". Как ни странно, но экзамены я сдал и поступил в заветный институт. Не знаю, что явилось решающим фактором, то ли "блестящие" знания абитуриента, или чисто человеческий интерес экзаменаторов, которые хотели увидеть, какой доктор получится из этого "попугая Ара", а, может быть, все таки, "Мадонна с младенцем? Как знать, как знать!! Офорление документов должно было занять какое-то время, но мама ждать не могла, так как у нее могли быть проблемы с работой. С тяжелым сердцем она сняла другое жилье еще на неделю и уехала домой, оставив любимого сына одного в чужом городе. Другого выхода, к сожалению, не было, но мне было 17 лет, я был горд предстоящим одиночеством и уверен в себе. Место моего временного проживания, представляло собой комнату в небольшой квартире старого города. Настолько старого, что создавалось впечатление, что этот дом старше самого Кишинева. В разнокалиберных трещинах стен и потолка моей комнаты, было неимоверное количество ячеек, где обитали полчища клопов. В комнате было две кровати, моя и еще одного жильца, тоже Эдика. Он был студентом Политехнического института, старше меня на несколько лет и значительно опытнее, так как стаж проживания в этой комнате у него был на месяц больше. Так как у меня не было опыта общения с членистоногими, он щедро делился своим богатым опытом борьбы с этими тварями. И так - война! По совету Эдика, чтобы "враги" не запрыгивали в постель с пола, ножки моей железной кровати мы поместили в баночки с керосином, а сверху, надо мной, натянули простыню, чтобы они не падали с потолка. Но, откровенно говоря, это мало помогало, так как эти умные твари, сначала падали на простыню, потом переползали под нее и оттуда пикировали уже на меня. Мы, с моим "опытным" соседом, были так искусаны этими гадами и они столько выпили нашей крови, что я не исключал (как будущий медик) наличия у нас малокровия. Еще одной загадкой "нехорошей квартиры", было присуствие в нашей комнате старого, убогого холодильника "ЗИМ", перетянутого поперек металлической планкой с замком.

— Наверное, хозяйка боится за свои продукты, — предположил Эдик, — это чтобы мы не сожрали, — добавил он, трогая замок.

Но он ошибался и в этом мы убедились очень скоро. Кроме нас, в этой ветхой двухкомнатной квартире, жила хозяйка, не помню её имени, полная, я бы сказал "рыхлая" женщина, учительница по профессии. Так как я, спасаясь от клопов, целый день ходил по городу и изучал столицу Молдавии, хозяйку я видел всего пару раз. Оформив в институте нужные бумаги, я уже собирался домой, как вдруг, на нашу голову упала Холера! Да, да, самая настоящая эпидемия холеры! Одессу и мой родной Тирасполь плотно закрыли на карантин, вернуться домой я не мог и вынужден был остаться в Кишиневе на неопределенное время. Я был в отчаянии, но делать было нечего. Как-то утром, я неожиданно проснулся от странного ощущения. Открыв глаза я вздрогнул. На стуле, возле моей кровати, сидел очень полный парень со странным лицом и пристально смотрел на меня. Эдика в комнате не было.

— Ты кто?

— облизав сухие губы, ошарашенно прошептал я, — ты чего?

— Я Миша, — равнодушно ответил он, — потом встал, подошел к холодильнику, подергал замок и вышел из комнаты.

Это был сын нашей хозяйки, душевно больной парень, периодически проходивший лечение в психиатрической больнице. По окончании очередного курса и, учитывая, неопасность для окружающих, его на некоторое время отпускали домой. Это был тихий, безобидный парень лет 25, очень полный и медлительный. Говорил он с трудом и не всегда понятно. Одним из симптомов его заболевания, была необыкновенная прожорливость. Аппетит был невероятный, он ел все подряд, поэтому мать была вынуждена опечатать холодильник металлической планкой с замком. Недалеко от их дома был "Центральный рынок". Там Мишу знали все продавцы. Утром, сразу после завтрака, он шел на рынок, где неспешно обходил все ряды, пробуя подряд все продукты. Зная о недуге, его не гнали, не ругали, и не обижали. Продавцы только следили, чтобы он не брал много с одного прилавка и говорили ему: — Иди, иди попробуй вон там, — и показывали на соседа, — там вкусно! Он равнодушно отходил и шел пробовать дальше. Ближе к полудню, обойдя весь рынок, он шел домой, где плотно обедал и ложился спать. Через пару часов вставал, кушал и опять шел на рынок, где проводил все свое время до его закрытия. И так, каждый день. Я был в отчаянии. Мне совершенно нечего было делать в чужом городе. Без семьи, друзей и знакомых, да еще и клопы с Мишей. И я решился пробиваться на родину. Рассчитавшись с хозяйкой и быстро собрав вещи, с небольшим чемоданом и сумкой, я приехал на вокзал. Народу было очень много, все бежали от холеры. Поезд в сторону Тирасполя шел только до станции Варница, что под Бендерами. Дальше, из-за карантина, никого не пускали. Но обратной дороги не было и я поехал. В Варницу поезд прибыл часам к 7 вечера, всех пассажиров высадили и мне не оставалось ничего другого, как пешком идти в Тирасполь, а это километров 20. Единственным успокоением было то, что шел я по историческим местам, мимо знаменитой Суворовской крепости. Перейдя мост через реку Днестр, я был остановлен на военном блокпосту, где дежурили два солдата с автоматами и милиционер. Мне повезло, что милиционер был тираспольчанин и слышал о моем отце.

— Но ты, парень, — с сомнением сказал он, — не сможешь добраться до города.

Везде блокпосты. Если знаешь дорогу, мотай по окружной, через село Парканы. И я пошел. В село я вошел когда уже было темно и... заблудился. Пройдя через кладбище (должен заметить, что эта ночная "прогулка" удовольствия мне не доставила), я наконец вышел на дорогу и... попал прямо на блокпост. Опять солдаты и уже два милиционера. Там же стояли две ванны с водой, откуда исходил жуткий запах хлора. Выслушав жалостливую историю будущего доктора, как я, голодный и холодный, пробиваюсь сквозь тернии на любимую родину, милиционер коротко спросил: — Домой хочешь? Услышав мой радостный утвердительный ответ, он приказал положить все документы на стол, после чего солдат взял чемодан, потом сумку и опустил в ванну. Я остолбенел.

— Теперь ты, — сказал милиционер и указал мне на другую, — глаза закрыл и с головой!

— Давай друг, — после моего купания, соболезнуя, сказал солдат и указал рукой, — здесь недалеко, всего 7 км, к утру дойдешь, — и брезгливо поморщился, — иди уже, не воняй тут.

Когда я, рано утром, пришел домой, мама чуть не упала в обморок. Нужно ли говорить, что все мои вещи, вместе с чемоданом и сумкой, были выброшены на мусорку (зачем я тащил с собой всю эту тяжесть?) Как я не старался смыть с себя дезинфицирующий раствор, еще, минимум, неделю, я источал "нежный" запах хлорки. Но, нет худа без добра, все клопы передохли. И так, я студент. Что там дальше?... А... а.. Учеба в мединституте. Группа у нас подобралась чудесная. В основном, все были кишиневцы и только трое, включая меня, приезжие. Передружились мгновенно. Вот только, что было удивительно и немного странно. Государство "щедро" выделило квоту в 3% студенческих мест для граждан еврейской национальности, а в нашей группе из 14 человек, оказалось 6! Чудеса, да и только! Вероятно, нас сгрупировали намеренно, в виде эксперимента, чтобы проще было контролировать "успеваемость". Но нас это мало волновало, мы были веселы, полны новых впечатлений и, с нетерпением, ждали начала занятий. Как бы не так! Буквально через несколько дней, нас собрали и послали в колхоз на сборку винограда. Мы попали на юг Молдавии, в село Баурчи-Молдаван, что в Гагаузии и нас распределили на проживание по домам селян. Я, с двумя друзьями, Майклом и Марго ( я буду в своем рассказе использовать прозвища, которые мы дали друг другу), попали в дом, где проживала семья во главе с хозяином лет 40. Поселили нас в пристройку, в единственной комнате которой была печь с "полатями" (такое ложе на печи), небольшое окошко, под которым была железная кровать, маленький стол и одна табуретка. Единственным украшением комнаты, была радиола на ножках, с названием "Дружба", стоявшая в углу. Вроде, ничего необычного, радиола как радиола, но вызывал недоумение тот факт, что к пристройке не было подведено электричество (мы вечером пользовались керосиновой лампой)! Как потом выяснилось, этот приемник селянин получил от колхоза, в виде премии за доблесный труд, но, чтобы ценная вешь не пропадала, он под крышкой, в отделе пластинок, сушил табак. Очень практично. Мы разыграли кому где спать и мне выпала кровать, друзьям "полати". Сначала я обрадовался, но очень скоро понял, как ошибался. Мой матрас был "набит" кукурузными початками, но, я далёк от мазохизма и спать на нем не было никакой возможности (по моей просьбе, хозяйка дала какую-то ветошь, на которой я потом спал). А друзья на печи устроились неплохо. Не успели мы разложить наши скудные пожитки, как пришел хозяин с графином домашнего вина и предложил отметить новоселье. Все, с этого момента, до конца нашей "практики", мы никогда не были трезвыми. Рано утром, нас будил хозяин и со словами:

— Пора на работу, — садился на наш единственный табурет, ставил на столик графин и разливал вино по стаканам.

На третий день Марго взмолился: — Дал бы хоть с утра зубы почистить!

— Опять, — удивился хозяин, — ты же вчера чистил.

— Так, я их каждый день чищу, — промямлил друг и добавил, — пастой.

— Зачем?

— пожал плечами хозяин, — не понимаю!

Вином прополоскал и все. Немного о селе. Распорядок дня сельских жителей разнообразием не отличался. Вставали рано, выпивали стакан вина, за завтраком еще один и шли на работу. Обедали всей бригадой в складчину, едой, принесенной из дома, под условным названием "Завтрак гогошара, соленой домашней брынзы и, обязательно, куска традиционной мамалыги ( кукурузная каша плотной консистенции ), завернутой в марлю в виде длинной "сосиски". Это была стандартная пища "лесных братьев", которых звали гайдуками, в древности промышлявших разбоем в бессарабских краях. За едой "пропускали" по несколько стаканчиков вина, которое приносили из дома в бутылках, заткнутых кукурузным початком вместо пробки. В конце трудового дня выпивали "Ла ботул какулуй" ( "на посошок" по русски), а по возвращении домой, ужинали, разумеется, с вином. Часик-другой отдыхали, потом шли к соседу, или сосед приходил к ним. Заходили в погреб, где стояли бочки с вином, разнообразные соленья, консервы, компоты и другие разносолы, хранились фрукты и овощи. Хозяин, из бочки, наливал вино в графин, из него в стакан и произнеся: "Хай норок ши санатате", (Счастья и здоровья!), выпивал, после чего наливал в этот же стакан и протягивал гостю. В погребах пили всегда из одного стакана, вне зависимости от количества гостей, но первым, всегда, выпивал хозяин, показывающий, по древней традиции, что вино не отравлено и его можно пить. А пить было что. У каждого уважающего себя молдованина, в подвалах хранилось до 2-х тонн вина. Так "жили" молдавские села в те годы. Что интересно! В селах пили много, начиная с "младых ногтей". Даже грудничкам, чтобы ребенок не плакал, вместо традиционной соски, давали сосать кусочек мамалыги в тряпочке, смоченной в вине. Конечно, были пьяницы и, просто, много пьющие. Молдаване вино пили вместо воды, и не питали уважения к чаю, сокам или квасу. Но, как мне сказал один старый селянин:

— Мы всегда пили сухое домашнее вино и все было хорошо, но, когда пришли русские и принесли с собой сахар, молдаванин начал спиваться. В этом есть доля правды. Крепленые вина, бормотухи, водка, самогон- эти напитки никогда не были традиционны в этих краях. А посмотрите, что сейчас? Сёла без мужиков, которые, или на заработках где-то в зарубежье, или умерли от беспробудного пьянства! Где эти старые, зажиточные молдавские села, ухоженные дома с "Каса маре"(гостевой дом), эти погреба с бочками и закрутками, где это все сейчас? Однако, продолжаю.... И так, после выпитого натощак вина, мы шли в барак, где собиралась вся наша бригада, получали свой молочный завтрак и шли на виноградные плантации. Молочная "диета" была предусмотрена руководством, чтобы мы собирали, а не ели виноград. Но, отказать себе в дегустации вкусной ягоды мы не могли, поэтому.... вино+молоко+виноград.... Короче, нас "несло" и снизу, и сверху! Но, не все студенты работали в поле. Часть наших парней трудились на местном винпункте!! Руководство колхоза посчитало, что, уж кто-кто, а будущие медики должны понимать вред от чрезмерного употребления алкоголя и пить будут меньше, чем несознательные, малообразованные колхозники. Ну, ну! Однажды, нас, мужскую часть бригады, перевели с винограда на сборку яблок и везли на работу в кузове грузовой машины на другое поле. Водитель, по какой-то надобности, остановился около дальше