# Мираж.

Эдуард Долгунов

Мираж.

Мираж. Монотонный стук колес вызывал дремоту. Даже ужасное зловоние "параши" возле его закутка и жуткие спазмы пустого желудка, не могли перебить постоянную слабость и усталость, сопровождавшие его с момента заключения. Все! Все! "Безродный космополит"! "Убийца в белом халате"! "Американский шпион"! Господи, ну, кто еще, а -Агент "Джойнт"! Что за "Джойнт"? Бред! Бред! Натан Львович не хотел вспоминать этот период, но память предательски возвращала его в прошлое. Новый 1952 год они встретили весело, как всегда в кругу семьи. Много смеялись, шутили, пели любимые песни под аккордеон, на котором очень неплохо играл сын Шурка. Дочь Фаина, уже замужняя дама, накануне, по секрету, шепнула родителям, что, возможно, скоро они станут бабушкой и дедушкой, поэтому пила только минералку. Все радовались жизни и строили грандиозные планы на будущее. Натан Львович заканчивал свою монографию и в ближайшее время собирался сдать ее в печать. Шутка ли, 8 лет напряженного труда. Софа, супруга, запекла потрясающе вкусного гуся в яблоках. Господи, как хорошо и спокойно. В феврале приехал в гости Виталик. В 43 году, совсем мальчишкой, сразу после медучилища он попал на фронт в военный госпиталь, где служил капитан медицинской службы Коган. До конца войны они не разлучались. Натан Львович относился к нему как к сыну, берег и опекал, учил профессии. После демобилизации Виталик окончил мединститут и стал военврачом-хирургом. И вот приезд майора медицинской службы Виталия Сербушко к учителю! Сколько воспоминаний и благодарности от преданного ученика. Свой визит Виталик приурочил ко Дню рождения однополчанина и боевого друга. Именины Натана Львовича, ровестника века, отмечали в кругу самых близких. И все равно собралось большое количество гостей. А цветы от его студентов, а телеграммы от благодарных пациентов... Было приятно и торжественно весело. Потом пришла весна, любимое время года и вдруг, — этот кошмарный, унизительный арест прямо на лекции в институте, эта ужасающая тишина в переполненной аудитории, испуганные и непонимающие глаза его студентов. Какая же была тема лекции? Что-то с желчным пузырем! Да, да, кажется, "Постхолецистэктомический синдром". Точно!


— грустно улыбнулся профессор, — я им читал о синдроме.

Удар по ноге вернул его к действительности.


— Пшел отсель, жидовская морда, — устраиваясь на "параше" прошипел уголовник и замахнулся кулаком, — я рядом с тобой срать не сяду.

Еще уделаешь чего, враг народа! Вам бы только русского человека извести! Геть, пока не порезал. Потом уберешь все, понял? Натан Львович молча встал и ушел вглубь вагона. Поезд равнодушно продолжал свой путь, увозя в места отбывания наказаний осужденный "человеческий скот".


— Коган, где Коган?


— голос лейтенанта был сытый и звонкий, — ко мне.


— Осужденный Коган, статья 58-8, — подойдя к конвою, заученно пробормотал Натан Львович.

Пройдя через два таких же товарных вагона набитых сужденными, так называемых "вагон зак", они попали в купейный вагон конвойной администрации и остановились возле двери с табличкой: Начальник поезда. Майор Грязнов С. И. Постучав, лейтенант приоткрыл дверь, кивнул головой и пропустил заключенного в купе. Увидев сидящего за столом человека, у профессора закружилась голова и противно сжалось сердце.


— Ну, вот и все, — устало подумал он, узнав своего следователя, — наверное, это к лучшему.

Мне, все равно, не выдержать этапа.


— Осужденный Коган, статья 58-8, — пробормотал он, — прибыл.


— Сядь Коган, — майор кивнул на скамью напротив, — сядь.

У Натана Львовича перехватило дыхание и непроизвольно выскочило: — Что-то с моей семьей?


— Да сядь ты, — указал пальцем майор, — не знаю я ничего о твоей семье.

Я вызвал тебя по другому вопросу, — и закурив папиросу, вдруг спросил, — как этап? Никто не обижает? Ты же с блатными этапируешься? Не буйствуют?


— Что вам от меня нужно?


— тихо спросил Коган, — бить меня бессмысленно, я ничего нового не скажу.


— Да не бойся ты, — болезненно поморщился чекист, — не собираюсь я тебя бить.

Срок получил, на кой мне тебя сейчас метелить? Ты мне лучше скажи, кем работал до судимости? Профессор- хирург, так? Я твое дело хорошо изучил.


— По профессии я был хирург, — кивнул головой Натан Львович, — а профессор- это должность, заведовал кафедрой госпитальной хирургии в мед. институте.


— Хорошо, — махнул рукой майор, — не важно, чем ты там заведовал.

Дело, значит, такое. Живот у меня болит. Уже второй день болит, причем сегодня сильнее. Вылечишь, переведу в другой вагон, "шконку" выделю, да и от блатных отдельно поедешь. Иначе до лагеря не доберешься, забьют зеки. Так, что, старайся. Давай, смотри, — и начал растегивать китель.


— Как смотри? Какой живот?


— пожал плечами Коган, — я не могу, не имею права.

Меня лишили всех званий! Я теперь "Убийца в белом халате", "Безродный космополит". Я ЗЭК!


— Что? Ты кому перечишь? Мне! Да я...


— вскочил майор, но схватившись за живот, застонал и присел обратно на полку.


— Болит, падла, — скривился он, — сильно болит.

Смотри, давай, не зли меня!


— Сожалею, гражданин начальник, — Коган отодвинулся от пациента, — но у вас острый аппендицит.

Сомнений у меня нет.


— Чего это?


— прохрипел майор, — какой аппендицит?

Я не ел ничего такого. Откуда может взяться эта зараза? И чего теперь?


— Нужна операция, причем чем быстрее, тем лучше, — Натан Львович встал со стула, — может развиться перитонит и тогда будет поздно.

Ну, воспаление брюшины, — добавил он, увидев вопросительный взгляд пациента, — это серьезное осложнение, которое может угрожать вашей жизни.


— Ты, что, сука, хочешь сказать, что я сдохну?


— скривился майор, — а может это твои жидовские штучки?

Вы же умеете уничтожать наш командный состав, а, Коган? Думаешь, я тебе верю?


— с трудом встав с полки и отодвинув дверь, крикнул: Забородько! Из соседнего купе вышел молодой лейтенант.


— Заключенного Когана в соседнее купе, — хмуро приказал майор, заправляя рубашку в штаны, — потом зайди ко мне.

За окном бушевала зима, сибирская зима. Огромные сугробы снега, ограничивая видимость, медленно проплывали мимо поезда. Лес, бесконечный лес. Мороз ощущался даже визуально в окаменевших ветвях деревьев.


— Я не выдержу заключения, — устало и как-то безразлично думал Натан Львовичь, — это выдержать невозможно.

Да и зачем? Продлить свои мучения и обречь на страдания свою семью? В вагоне было тепло и он незаметно задремал.


— Коган, а ну подъем, — лейтенант грубо толкнул в плечо, — пошел, пошел, — и подтолкнул его в спину.

В купе начальника поезда, Натан Львович увидел сгорбленного пожилого человека в очках, стоявшего напротив лежащего на полке майора.


— Семен Абрамович, — непроизвольно вскрикнул Коган, — как вы здесь?


— Ну, я вижу представлять вас друг другу не нужно, — Грязнов с трудом приподнялся и сел, — вижу, что знакомы.


— Сидели вместе в изоляторе, — посмотрев на Натан Львовича прошамкал беззубым ртом старик, — там и познакомились.


— Все, хватит воспоминаний, — майор махнул рукой, — давай Фельдман, говори.


— Я хоть и не хирург, а бывший гинеколог, — неожиданно твердо сказал Семен Абрамович, — но считаю, что у пациента имеются все признаки острого аппендицита и необходима срочная операция.

Хотя, здесь присуствует уважаемый профессор-хирург, — и посмотрел на Когана, — он скажет свое более профессиональное мнение.


— Кончайте со своими дурацкими привычками, — скривился майор, — "У-ва-жа-е-мый", — передразнил он.


— Может там, — махнув рукой в сторону окна, — вы были "уважаемые", а здесь - "осужденные".

Это понятно? Короче так, — он посмотрел на Когана, — я продублировал тебя, благо у меня есть еще один профессор, — и повернулся к Фельдману, — он подтвердил твой диагноз. Так, что будем делать? Нам еще суток пять тащиться через эту тайгу до лагеря. У меня есть время?


— Нет, — твердо ответил Натан Львович, — исключено.

Оперировать необходимо в ближайшие часы. Иначе..., ну я вам сказал. Последствия весьма предсказуемые..


— Значит оперировать будете здесь! Справитесь?


— перебил майор, — ну, не слышу?


— Мы!?


— ошарашенно вздрогнул Коган и посмотрел на Фельдмана, — здесь?

Это невозможно! Нужна операцонная, инструменты, материал... Это невозможно, — повторил он, — невозможно!


— А сдохнуть мне, возможно?


— прохрипел майор, — а?

Что молчишь, профессор? Забородько! Отведи их в купе, — приказал он вошедшему лейтенанту, — и начальника медчасти ко мне. Исполнять!


— Ну, что, Семен Абрамович, — грустно сказал Коган, — что делать будем?

Бред какой-то, какая операция? Что скажете, профессор?


— Мне говорить нечего, — вздохнул Фельдман и вынул правую руку из кармана,


— посмотрите на это. Натан Львович непроизвольно вздрогнул, увидев деформированную кисть без указательного и среднего пальцев.


— Что это? Как это случилось, коллега?


— с состраданием спросил он, — травма?


— Да, — покачал головой профессор, — травма.

Молотком. Только это не моя оплошность. Его подельники, — тихо сказал он, кивнув на соседнее купе,


— размозжили мне их молотком, когда я не хотел подписать бумагу с признанием своей вины. Заодно и зубы повыбивали, как они сказали, "за ненадобностью". Все спрашивали, "какими пальцами я женщин на гинекологическом кресле смотрел" и в "скольких влагалищах эти пальцы побывали"? А потом сказав, что я свое "отковырял", разбили их молотком. Мне потом в тюремной медчасти ампутировали то, что от них осталось. Так, что, коллега, извините, но, к сожалению, я вам не помощник. Ищите другого ассистента.


— Так, может быть, хорошая возможность отомстить этому негодяю, а, Семен Абрамович? За нашу исковерканную жизнь, Ваши пальцы, зубы, а? Только он и мы! Свидетелей не будет. Смерть от перитонита - заглянув ему в лицо прошептал Коган, — и все!


— Понимаете коллега, — внимательно посмотрев на Натана Львовича, сказал Фельдман, — на медицинском факультете в Сорбонне, где я имел честь получить образование, меня учили спасать людей, давать им жизнь, а не отнимать.

Поэтому, даже ради самого справедливого возмездия, опуститься до их уровня, уровня убийц, я не могу. Простите.


— Как? Вы учились в Сорбонне? Потрясающе! В самой Сорбонне!


— восхищенно воскликнул Коган, — я Вам искренне завидую.


— Имел неосторожность, — грустно вздохнул Фельдман, — а завидовать тут нечему, коллега.

Перед Вами, не только "Безродный космополит", но и "Французский шпион"! А, Вы как здесь? Тоже "Убийца в белом халате"или "Врач-отравитель" по версии Лидии Тимашук?


— Имел несчастье написать монографию, — усмехнулся Натан Львович, — научным руководителем которой, у меня был профессор Вовси М.

С. Он сейчас тоже арестован. Этого было достаточно, что-бы стать "Безродным космополитом". Так, что, мы с вами в одной лодке, профессор. А, по поводу "возмездия" нашему пациенту, другого ответа от Вас, коллега, я не ожидал услышать. Сам такой, — махнул рукой Коган, — может именно в этом наша слабость? Так, что, другого помощника мне не нужно. И вообще, не каждому хирургу ассистирует выпускник Сорбонны! В купе зашел лейтенант с охранником, в руках которого был поднос с тарелками и чайник. Солдат молча положил все на столик перед заключенными и вышел.


— Жрите, — презрительно скривил рот лейтенант, — спецпаек от товарища майора.

Хотя, я бы, вам, сукам, камни положил вместо жратвы. Отравители! Короче, 10 минут на жратву и к начальнику. Все, время пошло, — и вышел. В глубоких тарелках был горячий суп, в других, куски мяса и макароны с подливкой. В чайнике горячий чай.


— Какое пиршество, какие деликатесы!


— развел руками Коган, — я уж и забыл, что такая пища бывает.

Приятного аппетита, уважаемый Семен Абрамович.


— Благодарю, коллега, Вам тоже приятного аппетита, — вздохнул Фельдман,


— однако, в связи с отсутствием зубов, благодаря нашим "доблестным сотрудникам правоохранительных органов", я вынужденно стал вегетарианцем. Так, что суп и макароны я одолею, а вот мясом, уж извините, поделюсь. Тем более, Вам, Натан Львович, как оперирующему хирургу, оно нужнее.


— Да нет у меня никаких медицинских инструментов, — развел руками сержант, — по инструкции не положено иметь на этапе ничего такого.

Я же только фельдшер и у меня в санчасти только иод, бинты, вата, таблетки от температуры, поноса и против боли. Так, что, товарищ майор, это все. Больше не положено.


— Так!


— скривился Грязнов, — а аппендицит оперировать умеешь?


— Чего?


— округлил глаза начальник медчасти, — какой аппендицит?

Не знаю я никакого аппендицита.


— Какой аппендицит? Какой аппендицит?


— передразнил его майор, — дебил!

А еще фельдшер! Чему вас только учат? Короче, тащи сюда свои бинты, вату, ну, и что там еще. Все, свободен. Забородько! В купе зашел лейтенант.


— Значит так, — майор с трудом присел на полку, — слушай меня внимательно.

Машинист мне доложил, что, примерно через час, мы будем проезжать через какой-то райцентр Комарово и он точно знает, что там есть больница. По маршрутному предписанию нашего поезда остановка на этой станции не запланирована. Но машинист сказал, что он давно ездит по этому маршруту и полтора часа встречных поездов не будет, так что можно сделать остановку на станции. Поэтому, лейтенант, у тебя будет только час с минутами, чтобы найти в этом Комарово больницу и конфисковать у них инструменты для операции. С собой возьмешь Когана. Он скажет, что нужно у них взять. Ты меня понял?


— А если урка убежит?


— засомневался лейтенант.


— Сам ты урка, идиот!


— скривился майор, — он профессор медицины и бегать не умеет.

Да и бежать ему некуда. Но, для страховки, прикуешь его к себе наручниками. Все, тащи докторов сюда.


— Так, вы все поняли?


— майор посмотрел на заключенных, — Коган идет с лейтенантом, Фельдман готовит здесь операционную.

Смотрите мне, чтобы через два часа все было готово. Лейтенант с Коганом вышли на убогий перрон. Сильнейший мороз усиливался ветром. Больницу нашли быстро, благо она находилась недалеко от станции. Их встретил очень пожилой фельдшер с окладистой седой бородой.


— Один я здесь и еще двое больных, — развел руками старик.


— А доктор?


— потирая замершие уши, спросил лейтенант, — доктор есть?


— Нет доктора, — махнул рукой фельдшер, — забрали доктора.

Уж два года как сидит. За что, не знаю. Так, что, один я здесь.


— Так, дед, короче! Нам нужны разные штуки для операции. Скажи ему какие, — он подтолкнул Натана Львовича вперед, — да побыстрее.


— Любезный!


— взяв фельдшера за руку, сказал Коган, — простите, Вас как зовут?


— Тимофеичем кличут, — представился старик, — фельдшер я здешний.


— Скажите, Тимофеич, — улыбнулся Коган, — у вас в больнице есть операционная?

Нам нужны хирургические инструменты для проведения операции. У вас имеются таковые?


— Операционной у нас нет, — развел руками старик, — а какие-то инструменты имеются.

Наш доктор, Семен Григорьевич, с фронта привез, трофейные. Он во время войны хирургом служил. Сейчас принесу.


— То, что нужно, — открыв деревянный ящичек и осмотрев содержимое, сказал Натан Львович, — а шприцы и новокаин у вас имеются?

Ну, вот и хорошо, — получив от фельдшера нужное, удовлетворенно кивнул он головой, — теперь можно оперировать. Толковый, однако, у вас доктор был, предусмотрительный.


— Почему был?


— покачал головой старик, — он вернется еще, обязательно вернется.

А как вернется, спросит меня: Тимофеич, а где мои инструменты? И что я ему скажу? Мол, отдал кому-то? Нет, так дело не пойдет. Я с вами пойду, а потом иструмент заберу обратно. Так-то вот. Пойду оденусь.


— Да ты что, дед, очумел?


— воскликнул лейтенант, — у нас поезд с зэками.

Секретный объект. Даже не думай!


— А ты меня не стращай, — спокойно ответил фельдшер, — я еще с первой мировой пуганый.

И зэков я повидал побольше чем ты. Уж сколько лет они через нашу станцию проходят, по нескольку эшелонов в день. Так, что, пошли, служивый, иначе не отдам.


— Ну, ладно, пошли, времени нет. Сам будешь с майором разбираться, — махнул рукой лейтенант и они вышли из больницы.

В одном из из купе, под руководством профессора Фельдмана, была оборудована "походная операционная". Спальные полки подняли, сделали тщательную влажную уборку, обработали хлоркой стены. Посреди купе стоял "операционный" стол, накрытый белой простыней. В кастрюле, взятой из пищеблока, прокипятили инструменты и, к ночи, все было готово для операции. Майор был даже рад присутствию фельдшера из Комарово, поручив ему следить за действиями "Врагов народа" и если "что-то не так", немедленно ему доложить. Тимофеич только грустно вздохнул и ушел курить в тамбур.


— Гражданин начальник!


— сказал Коган, — у нас все готово, но нам с Фельдманом необходимо помыться перед операцией и сменить одежду.

Вы же понимаете, что наша тюремная одежда не очень соответствует операционным костюмам. Это в целях вашей безопасности, — добавил он, увидя нахмуренный взгляд майора. Лейтенант отвел хирургов в санитарную комнату, с где они с наслаждением помылись под убогим душем, вдыхая давно забытый запах мыла.


— Ну, что, такие костюмы подойдут?


— пьяно спросил майор, хмуро посмотрев на профессоров, стоявших перед ним в нижнем белье, — можете начинать?


— Мы готовы, — ответил Коган, — но вы больше не пейте спиртного, гражданин начальник, так как анестезия может не подействовать и вам будет больно.


— Чего?


— помахал пальцем майор, — я тебе покажу больно!

Чтобы сделали все как положено. И чтобы не болело, понятно? Смотрите мне, сгною!


— Больно, суки, ой больно, — стонал майор, — да сделайте свои чертовы уколы, чтобы не болело.

Да, что вы там делаете? Они мне что, кишки вытягивают?


— сжимая руку стоящему фельдшеру, скулил он, — дед, дай водки!

Возьми бутылку в моей сумке, слыш, дед? Где лейтенант?


— Все путем, начальник, не боись, — успокаивал его Тимофеич, — большие мастера тебя оперируют, повезло тебе.

Потерпи, скоро закончат, убрали уже, что нужно. Водки я тебе сейчас не дам, — строго сказал он, — потом напьешся, апосля операции. А лейтенант в коридоре сторожит. Сюда ему нельзя, не стерильный он.


— А ты, что, стерильный?


— простонал майор.


— Я фельдшер, мне положено. Все, помолчи, — нахмурился Тимофеич, — не мешай докторам работать.


— Ну, что, коллега, — удовлетворенно сказал Натан Львович, — культю отростка мы в кишку погрузили, в брюшной полости все сухо, можем уходить.


— Что погрузили? Куда погрузили? Я хочу видеть что погрузили! Куда уходить? Как уходить?


— завопил майор, — а зашивать кто будет?

Лейтенант!


— Да не волнуйтесь вы, гражданин начальник, это мы из брюшной полости уходить будем, — усмехнулся Фельдман, — не бойтесь, зашьем мы вас.

Тимофеич, будьте добры, выведите лейтенанта из операционной, — указал он на заскочившего охранника, — и улыбнувшись добавил, — не стерильный он.


— Ну вот, извольте посмотреть на вашего "мучителя", — снимая маску, сказал Коган, показывая майору висящий на хирургическом зажиме аппендикс, — если хотите, можете его заспиртовать и сохранить.

А мы закончили. Желаю здравствовать. Стонущего майора перенесли в его купе и положили на полку.


— Ну, все, — сказал лейтенанту Коган, — теперь только покой.

Сутки ограничить в еде, давать пить. Можно бульон, творог.


— Водочку налить ему можно?


— спросил лейтенант, — очень просит.


— Грамм 50 можно, — разрешил Натан Львович, — если очень просит.


— А с нами теперь, что?


— вопросительно посмотрел на лейтенанта Фельдман,


— обратно в отряд?


— Нет, — покрутил головой охранник, — пока товарищу майору не станет легче, вас велено поселить в соседнем купе.

Лечить его будете. А ты дед, — он повернулся к Тимофеичу, — бери свои железки, на ближайшей станции сойдешь с поезда и дуй в свою деревню. А пока, садись в тамбуре и кури свою цигарку. Всё, по местам. Вас скоро кормить будут.


— Ну, что, Семен Абрамович, — сказал Коган, когда они остались одни, — мы справились с поставленной задачей, поздравляю.

Не Бог весть какая операция, но в таких условиях... Мы молодцы. Что скажете?


— Да, коллега, — задумчиво ответил Фельдман, — мы молодцы.

Но особой радости я не испытываю. Послушайте, уважаемый Натан Львович, — грустно продолжил он, — понимаете ли Вы, в какой капкан мы попали?


— О чем Вы?


— не понял Коган, — какой капкан?


— Я поясню, — нахмурился профессор и повторил, — поясню.

Вот скажите, какие варианты возможны в данной ситуации? Предположим, пациент благополучно выздоравливает и в нашем участии больше не нуждается.

Через пару дней нас возвращают обратно в отряды и в глазах всех заключенных мы становимся пособниками тюремной администрации. Спасли жизнь "Пахану", или, как еще они их называют: "Кум", кажется? А, что с такими пособниками делают зеки, Вы догадываетесь? Второй вариант- пациент, не дай Бог, умирает. Даже говорить не буду, Вам и так понятно. Очередная жертва "Безродных космополитов"! Ну, а "Карающий меч" для "Убийц в белых халатах" работает исправно. Третий вариант- послеоперационные осложнения. Вполне возможны, при полном отсутствие асептики и антисептики, при которых, фактически, была проведена полостная операция. В этом случае, нас уничтожит сам майор. Все! Западня! Простите, что я Вам это говорю, — криво улыбнулся беззубым ртом Фельдман, — но я так думаю. Натан Львович растерянно смотрел в окно. Со вчерашнего дня пейзаж не изменился. Те же замершие деревья, снег, ветер.


— И что нам делать?


— сухими губами спросил он, — что Вы предлагаете?


— Дорогой профессор, — тихо сказал Фельдман, — мне 62 года, я уже старик, да еще и инвалид.

У меня нет будущего. Я не вижу никакого смысла и возможности продолжать свое жалкое существование. Я не вернусь в отряд. Ни за что! А Вы решайте сами. Вы моложе меня, сильнее.


— Да, — покачал головой Натан Львович, — мираж!

Судьба сыграла с нами злую шутку. Еще вчера я думал точно также, как и Вы, Семен Абрамович. Но, вдруг, наша встреча, душ с мылом, сытная еда и эти дурацкие, но чистые подштанники и, в конце концов, операция. Как-то, неожиданно, жизнь заиграла новыми красками, появился какой-то смысл. Но это оказалось иллюзией, миражом! Вы вернули меня к действительности, дорогой коллега, и я Вам, за это, благодарен. У меня, тоже, нет никаких сомнений насчет будущего, у нас его нет. Так, что, как я уже говорил, мы с Вами в одной лодке! До конца! Одно радует, — грустно улыбнулся Коган, — уходить мы будем из операционной, пусть импровизированной, но операционной и, выражаясь высокопарным слогом, в чистом нижнем белье и с чувством выполненного долга.


— Простите, Натан Львович, что я разрушил Ваши иллюзии, — вздохнул Фельдман,


— но я должен был сказать, о чем я думаю. И, если это Ваше осознанное решение, мы должны обсудить, так сказать, техническую сторону дела. К сожалению, даже то, что мы с Вами задумали, выполнить в наших условиях будет не просто. Кстати, хочу раскрыть свой секрет. Пока Вы с лейтенантом ходили за инструментами в поселок, — зашептал он, — я, по приказу майора, готовил операционную.

Будучи в прачечной, где, для дезинфекции, я проглаживал простыни, мне удалось раздобыть пару чистых листков бумаги и огрызок карандаша. Так, что, мы сможем написать письма нашим родным. А?


— он впервые улыбнулся, — как Вам эта новость?

Только мне потребуется Ваша помощь, — подняв изуродованную кисть, виновато сказал он, — сам я не справлюсь.


— Да, о чем речь?


— взволнованно вскочил Фельдман, — конечно помогу.

Какой подарок судьбы! Вот только как передать письма на волю?


— задумчиво пробормотал он, — у нас же "Без права переписки".

Как?


— Тимофеич!


— тихо произнес Семен Абрамович, — он сделает, я уверен.

Я разбираюсь в людях и уверен, что он порядочный человек.


— Полностью с Вами согласен, — убежденно сказал Коган, — да!

Тимофеич! И не только письма, — задумчиво продолжил он, — но об этом потом. Давайте, давайте бумагу, профессор, будем писать родным. Дверь открылась и в купе зашли Тимофеич с лейтенантом.


— Значит так, — хмуро сказал охранник, посмотрев на деда, — через два часа будет станция, ты сходишь с поезда и дуй в свою деревню.

А пока, — обращаясь ко всем, — сидеть тихо. Скоро принесут жратву, — и вышел.


— Люди, дорогие, — подавленно шептал старик, — да, что же вы удумали такое?

Да, как же можно? Не по христиански это, не смогу я! Пожалейте старика, не смогу!


— Тимофеич, — Фельдман мягко взял за руку деда, — простите, как Вас величать по имени?


— Григорий, — и растерянно добавил, — Григорий Тимофеичем кличут.


— Уважаемый Григорий Тимофеевич, — сказал профессор, — пожалуйста, выслушайте нас.

Поймите, жить в тюремных условиях для нас невыносимо и невозможно. Мы с Натан Львовичем просто не вынесем этого. Вы совершите истинно, как изволили выразиться, христианский поступок, если спасете две безвинные души. Мы Вас очень просим.


— Бог вам судья, сердешные, — перекрестился старик, — говорите, что нужно делать.

Я все сделаю.


— Слушайте меня внимательно, — вступил в разговор Коган, — после того, как нам принесут еду,...


— Да, Бог с вами, — замахал руками Тимофеич, — не возьму я.

Сами то, небось, голодные, а мне отдаете.


— Берите, берите, пожалуйста, — запихивая хлеб в котомку фельдшера, сказал Фельдман, — пока до дома доберетесь, пригодится.

А мы уже и так сыты. Григорий Тимофеич, Вы все поняли? Китель майора висит у входа в купе, а под ним портупея с кобурой. Все, все! Времени в обрез. Скоро Ваша станция. И про письма, пожалуйста, не забудьте про письма!


— Да, как же можно, — покачал головой старик, — все сделаю, Богом клянусь!


— Ну, дед, — лейтенант был навеселе, — готовься к выходу.

Собирайся, скоро твоя станция.


— Слышь, служивый, — дед встал, — дай с майором попрощаться.

Не каждый день видишь, как в поезде человека оперируют. Да, и не по христиански будет уйти не попрощавшись.


— Ладно, — хмыкнул охранник, — пошли, попрощаешься.

Майор спал с открытым ртом, дыша перегаром. На столике стояла наполовину пустая бутылка с водкой.


— Будить не буду, — тихо сказал фельдшер, — пусть отдыхает.

А вот животик посмотреть надо, — и наклонившись, приспустил одеяло.


— От те раз!


— повернулся он к лейтенанту, — смотри служивый.


— Чего это?


— испугался охранник увидев пятно крови на повязке, — откуда это?

А, дед?


— Не знаю, — развел руками старик, незаметно сжимая кистью свой кровоточащий палец, — зови врача, пусть он скажет.

Лейтенант выскочил в коридор и через минуту зашел вместе с Коганом.


— Ничего страшного, — осмотрев повязку, сказал Натан Львович, — так и должно быть.

Не волнуйтесь, все нормально.


— Смотри мне, — помахал пальцем офицер, — головой отвечаешь.

А ты, дед, — повернулся он к Тимофеичу, — иди забирай свои шмотки и на выход.


— Прощайте граждане, — Григорий Тимофеич поклонился, — буду вас помнить, наше знакомство, операцию.

Я буду за вас молиться. Простите, ежели, что не так.


— Давай дед, давай, — подтолкнул его в спину лейтенант, — развел тут церемонии.

За кого ты молиться надумал? За "Безродных космополитов"? По статье пойти хочешь? Давай, дуй в тамбур.


— Прощайте, Григорий Тимофеич, — помахали руками профессора, — спасибо за помощь.

Спасибо за все. Выйдя из поезда, Тимофеич сразу ощутил силу мороза. Порывы ветра раздували полы тулупа, борода сразу покрылась инеем. Место было совершенно безлюдно, лишь вдали, сквозь позёмку, виднелся какой-то одинокий домишко. Дед молча стоял возле состава и смотрел вдаль. Поезд, постояв еще с минуту, вдруг, дернулся и тронулся с места. Стук колес и порывы ветра приглушили звук двух хлопков, донесшихся из вагона.


— Вознеслись, сыновья иудеевы!


— сняв шапку и перекрестившись, прошептал Григорий Тимофеич, — освободились сердешные.

Господи! Прими души сынов твоих грешных! Не от хорошей жизни они это совершили. Дай им покой! Льдинка, выкатившаяся из его глаза, скатилась по щеке и упала в раздуваемую ветром седую бороду. Старик грустно смотрел вслед уходящему поезду. Дорога домой заняла два дня. Добирался на попутных машинах, благо, шофера старику не отказывали. Предъявив в райсовете справку выданную майором: О "Выполнении особого задания", Тимофеич вернулся на работу. На следующий день купил на почте конверты и надписав адреса, отправил. Письма адресатам не дошли, так как сразу попали в службу МГБ, где уже полным ходом шло расследование скандального дела с грифом "Совершенно секретно" со сложным названием: "О факте самоубийства осужденных по ст. 58-8 гр. Когана Н. Л. и гр. Фельдмана С. А. на этапе транспортировки в места отбывания наказаний". Майора отстранили от службы и проведя внутреннее расследование, разжаловали, потом арестовали и осудили на несколько лет. В основном, обвинительный материал базировался на показаниях главного свидетеля- лейтенанта. Тимофеича арестовали через неделю после возвращения. На все вопросы следователя, дед отвечал однозначно: Не знаю! Не помню! Стар я уже! Правда, на допросах не били. Да, и отсидел он "не долго", "всего" 2,5 месяца. 5 марта умер Сталин и в апреле, "за недостатком улик" его освободили. В мае 1953 года, "Врагов народа" Когана Н. Л. и Фельдмана С. А. полностью реабилитировали (посмертно).


— Здравствуйте уважаемые граждане! Пишет вам Григорий Тимофеевич Лукин, житель поселка Комарово, — Тимофеич задумался и добавил, — ты допиши внучка, фельдшер.

Вы меня не знаете, но с вашим мужем и отцом, Натан Львовичем, судьба меня свела в последний день его жизни..., — старик смахнул слезу и перекрестился.


— Ну не плачь, деда, — всхлипнула внучка и отложила ручку, — третий раз начинаем писать и никак не закончим.

А нам еще одно письмо написать нужно.


— Нужно, — погладив по голове внучку, сказал дед, — обязательно нужно.

Пиши далее... Не плачь, Тимофеич! Не плачь!